Читаем Посредник полностью

Сперва убрали памятник. Он упорно не поддавался, как строптивый коренной зуб, но в конце концов его выдернули из пасти холодной земли трактором, обмотали цепью и выдернули, а потом отвезли на свалку, где мрамор, буквы и даты перемололи в пыль. После этого настал черед гроба. И тут возник досадный конфликт. Одни считали, что достаточно поставить новый памятник с правильным именем, то бишь Марион Перкинс. К числу таких относились Шериф и Доктор. Им хотелось как можно скорее покончить с этим делом. Кстати, Шериф выразился в данном случае весьма неудачно. Сказал, что хочет с этим разделаться. Выразиться неловко было легче легкого, ведь ни одно слово не годилось. Слова надлежало взвешивать, каждый грамм имел значение. Родители Марион, однако, не соглашались. Требовали откопать гроб, чтобы устроить дочери достойные похороны, а не маскарад вроде того, какой учинила Комиссия. В сущности, ее ведь не хоронили. Она лежала в гробу как бы зайцем. Надо позвать Пастора, хоть и больного. Вопрос не только чисто практический, но и богословский. Пастор в конце концов пришел, бледный, худой, и признал правоту родителей. Марион следует похоронить честь по чести, в подобающей и опять же корректной форме. Священные слова надо взять назад и провозгласить снова. Он прочитал молитву за измученную душу Марион и за все измученные души в Кармаке. Могилу вскрывали ночью во избежание шума. Безрезультатно. Шум уже возник. Как ни старались замять скандал, слухи о том, что девушек перепутали, давным-давно расползлись, и не только по Кармаку, но и по всей стране. Всем хотелось разузнать подробности. В город потоком хлынули журналисты, репортеры, фотографы, адвокаты, любопытные и всякий сброд. Если бы сосчитали, сколько народу в эти дни понаехало в Кармак, пришлось бы приплюсовать к цифре на указателе у городской черты по меньшей мере сотню. Все знали, это ненадолго, но на короткое время вправду было похоже на подъем. И произошел сей подъем по причине жутковатого недоразумения. Гостиница открылась, чтобы принять приезжих. «Рекорд» печатал экстренные выпуски с последними новостями по делу. В «Кабачке Смита» с утра до вечера толпились посетители. В «Маджестике» крутили старые фильмы, чтобы народ мог отвлечься и не думать только о жизни и смерти. Уличное освещение тоже включили. Несколько предрождественских дней весь Кармак купался в огнях. А Комиссия снова и снова объясняла, каким образом оказалась возможна такая ошибка. Снова и снова твердила одно и то же. Девушки поменялись одеждой. И раз уж родители не сумели опознать родных дочерей, то кто мог их опознать? Винить тут некого. Винить некого, думал Фрэнк. Винить всегда некого. Он присутствовал на кладбище той ночью, когда из черной ямы доставали гроб. Вдоль ограды и у ворот собрался народ, местные и чужаки, то и дело мелькали вспышки фотокамер, оставляя синие шрамы на тонком снегу. Почему никто не подойдет поговорить с ним? Почему никто не возьмет у него интервью? Ведь это-то он, кажется, заслужил. Что ни говори, находился в гуще событий, в гуще всей заключенной в них боли. Зато к нему подошел Боб Спенсер. Он участвовал в земляных работах. Ему требовался скудный заработок, который за это полагался теперь, когда Клинтстоун его уволил. Иные беды по-прежнему заставляли себя ждать. В Кармаке только и хватало места для злополучной путаницы. Физиономия у Боба Спенсера выглядела страшнее, чем когда-либо.

– Как у тебя с Блендой? – спросил Боб.

– Н-да, как с Блендой…

– Поди, немного времени остается?

– Вот как?

– Вы же перегрызлись.

– А мы перегрызлись?

Фрэнк зашагал к воротам. Не хотел иметь дела с этим подонком. Подонок пошел следом.

– Могло бы быть и хуже, Фаррелли. Куда хуже.

– Неужели?

– Вы ведь сумели похоронить живую!

Боб Спенсер захохотал, громко и не к месту.

Фрэнк не пошел на похороны Марион Перкинс, которые стали точной копией первых похорон, разве только на сей раз имя покойной было правильным. И измученный Пастор сумел еще выразительнее повторить слово отчаяния: Бессмысленно. В тот час, когда происходили похороны, с четырех до пяти в малый сочельник, двадцать третьего декабря, повсюду в Кармаке царила полная тишина. Фрэнк Фаррелли сидел в своей конторе, а ярость в нем все росла. Не мог он от нее избавиться. Пошел домой, позвонил Артуру Клинтстоуну:

– Это Фрэнк.

– Какой Фрэнк?

– Фрэнк Фаррелли.

– Ясно. Есть хорошие новости, Фрэнк?

– Помнишь, чту ты мне говорил?

– Что я говорил? Нет, не помню. Я много чего говорю.

– Ты говорил, что ты мой должник.

– Наверно, так и есть. Раз ты говоришь.

– И сейчас я прошу тебя об услуге.

– Что я могу для тебя сделать, Фаррелли?

– Избить Боба Спенсера.

На том конце линии помолчали.

– Зачем?

– Он избил Стива Миллера. Так что заслужил.

– Боб работает на меня, Фрэнк.

– Мне казалось, он уволен.

– Верно. И тем не менее.

– Значит, ты не хочешь оказать мне услугу?

– Да нет, хочу.

– Я и прошу сейчас об услуге.

– Может, что-нибудь другое, а?

– На сей раз нет.

– На сей раз? Помнится, я обещал тебе только одну услугу.

– Все ж таки помнишь.

– Черт, а почему ты сам шкуру с него не спустишь, Фаррелли?