Читаем Последний рейс полностью

Был какой-то диссонанс в ее облике. Ясные глаза были обведены карандашом, веки блестели от перламутра синих теней, искусственный румянец рдел на скулах — грим был чрезвычайно праздничным, как и прическа с цветами, как неуместно нарядное платье… Разве в таком платье садятся в автобус? Явно сбежала с какого-то вечера… одна в такую-то пору! Ясное дело, эта старая карга рядом не может быть ей ни подругой, ни матерью… Бутейкин расправил плечи и крепче вцепился в поручень, соображая, что бы еще такое спросить, чтобы завязался разговор, а там, глядишь, и знакомство. И не нашел ничего лучше, чем узнать, который час.

Девушка снова подняла на него глаза и что-то промелькнуло в них… Ага, вроде бы клюнула.

— Вы спросили… который час?

— Вот именно, — Бутейкин постарался принять как можно более непринужденный вид. — Сколько там, на ваших часиках? Мои что-то барахлят…

Девушка посмотрела на свои часы, мельком, и — как она только разглядела на них стрелки в таком сумраке? — ответила:

— Десять минут шестого.

— Утра? — не поверил Бутейкин.

— Вечера.

Отвязаться хочет, понял Бутейкин. Или шутит? На всякий случай забросил еще один пробный камешек:

— На вечер как будто не похоже. — Он кивнул на окно. — Слишком мрачно для шести вечера, а? Скорее всего, ваши часики, как и мои, барахлят. Или стоят…

— Стоят, — как-то механически повторила девушка. — Они всегда теперь стоят. Так же как и ваши.

— Хотите, привезу вам новые? Японские. Исключительная точность и четверть века гарантии. Умеют делать.

Девушка слушала его, широко раскрыв глаза. На лице ее стала проступать тревога. Что-то у него не в порядке? Бутейкин, вцепившись одной рукой в поручень, другой попытался привести в порядок волосы, мимоходом прошелся пальцами по усам. Эти действия потребовали усилий, так как он едва держался на ногах. Сесть бы, сесть. И лучше рядом с этой…

— Как вас зовут? — спросил, хватаясь рукой за воздух в поисках опоры.

— Ваши часы… идут? — Девушка завороженно смотрела на его левую руку, крепко сжимавшую прямо перед ней поручень переднего сиденья.

— Разумеется. Просто у меня что-то с глазами… Возможно, я ослеп… слепну от того, что вижу вас, — галантно начал Бутейкин, чувствуя в то же время, что если он сейчас, сию минуту, не сядет, так удачно начатое знакомство может обернуться конфузом.

— Как вы попали сюда? — спросила девушка, пристально глядя на него.

— Как я мог попасть? Сел на остановке, — он сделал шаг назад, схватился за стояк у входа и почувствовал некоторое облегчение. Главное — держать равновесие. Равновесие, вот что главное.

— В этот автобус нельзя сесть на остановке.

— Но я-то сел? Ну, не сел пока… — Бутейкин оглянулся. — Мест вот нет. А сесть мне очень хочется, если говорить честно.

— Ваши часы идут, — сказала девушка. — Значит, у вас есть шанс. Вам надо выйти… уйти отсюда. И поскорее, пока двигаются стрелки ваших часов. Сделайте это немедленно, ваши часы останавливаются, секундная стрелка уже замедляет ход… поторопитесь, если можете.

— Что за чушь! Почему я должен выйти, да еще на ходу? Автобус-то не останавливается! И вообще, куда мы катим? Почему не объявляют остановок, черт возьми! Какая следующая?

— Остановки по требованию… Я не понимаю, как вы попали сюда, но ваши часы идут — вам надо немедленно выйти. Пока идут ваши часы — вы живы. А этот автобус… он развозит… если хотите, тени.

Бутейкин почувствовал, что трезвеет резко, внезапно.

— Какие тени, — грубо спросил он. — Это вы, что ли, тень?

— Все, кто сидит в этом автобусе — едут сниться. Они будут сниться в эту ночь тем, кто их когда-то знал. Некоторые едут в этом автобусе раз в году, другие чаще… я езжу каждую ночь, почти каждую ночь…

— И кому же снитесь вы? — Бутейкин старался говорить насмешливо, но голос у него отчего-то дрогнул и «вы» он произнес почти шепотом. Но девушка расслышала.

— Мужу, — ответила она. — Он убил меня в первую ночь после свадьбы. Перепил, приревновал, знаете, это бывает. Выбросил с девятого этажа… я даже не успела раздеться, снять это платье. Он очень любил меня — и я снюсь ему почти каждую ночь.

— Значит… я тоже… снюсь?

— Я не знаю. Ваши часы идут, нет, смотрите… они останавливаются!

Теряя равновесие, Бутейкин ринулся к двери.

— Откройте! Открой, ты, сукин сын! — заорал он, не узнавая собственного голоса, и всем телом навалился на дверцы. Они не поддавались. — Открой, гад!

Автобус мчался с умопомрачительной скоростью. В слабоосвещенном салоне едва белели безучастные лица. За стеклами выл ветер, звук ветра становился все пронзительнее — он нарастал и болью отдавался во всем теле Бутейкина… Туман за стеклами делался все гуще и гуще, он начал просачиваться внутрь, Бутейкин почувствовал, что задыхается. Собрав последние силы, он всем телом ударил по половинке автобусной двери, она подалась, щель сделалась шире…

— Быстрее, Вася, гони, пульса уже почти нет! — Пожилой врач повернулся к окошечку, соединявшему водительскую кабину с фургоном «скорой». — Анна Дмитриевна, что у вас там?..

С мигалкой и сиреной «скорая» мчалась по проспекту.