Читаем После тебя полностью

– Как насчет того, чтобы потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя дело совсем в другом. Я действительно люблю танцевать, но я здесь не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себе это представить?!

Меня так и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, поскольку мне в шесть утра вставать на работу.

– Она даже не открыла мне эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня через щель в почтовом ящике. Словно я какая-то… шваль подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было убавить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, давай потанцуем! Тебе надо освоить пару движений! Нельзя быть все время такой унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, лихорадочно нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи снизу уже начали исступленно стучать. А когда я повернулась, Лили уже исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула лицом вниз на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради всего святого, ты не можешь приходить и уходить когда вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала я приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем я пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе уже говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь вот так приходить и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала она и осталась лежать неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала лишь легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула все из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, хотя на часах было три ночи, уселась на стул возле Лили и стала следить, чтобы та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее лицо во сне было удивительно спокойным, на нем словно отпечаталась сердитая морщина между бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было нереально прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу долго на нее сердиться. Бедная девочка действительно получила тяжелый удар в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою боль и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала бог знает что, лишь бы заставить себя поскорее забыть. До этого момента я даже не подозревала, до чего же она похожа на своего отца.

Уилл, а как бы ты поступил на моем месте? – мысленно спросила я его.

В свое время я не смогла помочь ему и вот теперь не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила слова сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот предрассветный час я на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.

Следующие несколько недель Лили чуть ли не через день заявлялась меня навестить. И я никогда не знала, какую Лили на сей раз увижу: ненормально жизнерадостную, требующую, чтобы я пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую она только что для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, молча идущую прямым ходом в гостиную, чтобы лечь на диван и включить телевизор. Иногда она задавала на первый взгляд случайные вопросы об Уилле. Какие передачи он смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его любимый фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда я в последний раз видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я никогда не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые десять дней я видела пьяную Лили или того хуже (я никогда толком не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли она успевала где-то посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, когда мне пора было уходить на работу, категорически отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было совсем мало друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла спокойно обратиться к любому прохожему на улице, чтобы с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка попросить его об одолжении. Но дома никогда не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.