Читаем Послание к Ефесянам полностью

Сегодня это понятие расширило свое первоначальное значение. Оно подразумевает отчуждение рабочего не только от его достижений и соответствующего вознаграждения, но и от власти, особенно в сфере принятия решений. Другими словами, этот термин стал больше политическим, нежели экономическим. Отчуждение — это отчасти чувство неприязни к тому, что есть, а отчасти чувство бессилия изменить что–либо. Такое отношение широко распространено в демократических странах Запада, и христианам стоит обратить на это внимание.

Но задолго до Фейербаха и Маркса об отчуждении человека говорила Библия. В ней описаны два куда более радикальных вида отчуждения, чем экономическое и политическое, — это отчуждение от Бога, нашего Творца, и друг от друга, от себе подобных. Нет ничего более бесчеловечного, чем разрыв основных человеческих взаимоотношений. Именно тогда мы и стали странниками в мире, в котором нам бы следовало чувствовать себя как дома, и превратились в чужестранцев вместо того, чтобы быть полноправными гражданами.

В Послании к Ефесянам речь идет именно об этих двух типах отчуждения. Для их описания Павел использует греческое слово apallotriod, означающее «отдалять, отчуждать или исключать». В Новом Завете оно встречается только в этих двух стихах Послания к Ефесянам, а также в параллельном стихе Послания к Колоссянам:

4:18 — «отчуждены от жизни Божией» (ср.: Кол. 1:20,21);

2:12 — «отчуждены от общества Израильского».

Итак, двойное отчуждение, вернее, способ его преодоления, и есть тема второй главы Послания к Ефесянам. В первой половине главы (ст. 1 — 10) человек изображается отчужденным от Бога. Павел не использует здесь этот глагол, как в 4:18, но, несомненно, думает об этом, описывая людей «мертвых по преступлениям и грехам», которые, к тому же, «по природе» считаются «чадами гнева» (ст. 1, 3). Выше мы уже рассуждали о значении этих слов.

Во второй половине второй главы (ст. 11—22), которую мы и будем сейчас обсуждать, люди показаны отчужденными также и друг от друга. В частности, язычники называются «отчужденными от общества Израильского» (ст. 12). Нам, живущим в конце двадцатого века, почти невозможно представить себя на месте тех, кто жил во времена глубокого разделения между язычниками и евреями. Библия начинается с провозглашения единства человеческого рода, но после описания грехопадения и потопа в ней звучит рассказ и о возникновении человеческого разделения и разобщения. Может показаться, что Сам Бог причастен к этому процессу, так кзк Он избрал народ Израиля из числа всех других, чтобы сделать их Своим «святым», или «отделенным» народом. Однако вспомним, что, призывая Авраама, Бог обещал через его потомство благословить все племена земные, а избранный Израиль должен был стать светом для всех народов (ср.: Быт. 12:1—3; Ис. 42:1–6; 49:6). Трагедия заключалась в том, что Израиль забыл свое предназначение, обратив свою привилегию во благо только себе. Народ Израиля с глубоким презрением, даже с ненавистью — как к «псам» — относился к язычникам. Уильям Баркли поможет нам прочувствовать пропасть отчуждения между этими двумя общинами и четко выраженную враждебность евреев. Он пишет: «Иудеи относились с крайним презрением к язычникам. Они говорили, что Бог сотворил язычников, чтобы они служили топливом для адского огня; что Бог из всех сотворенных Им народов любит только Израиль… Не полагалось даже оказывать помощь языческой женщине во время родов, ибо тогда в мире станет одним язычником больше. До прихода Христа язычники представляли собой объект презрения евреев. Иудеи были совершенно отделены от язычников. Если иудей женился на язычнице, иудеи совершали символический обряд его похорон — семейный союз с язычниками был равносилен смерти»[74].

Так называемая «стена разделения» (ст. 14, АВ), или «разделяющая стена вражды» (ПНВ), была символом этого двойного отчуждения язычников от Бога и от народа Божьего. Она являлась примечательной деталью величественного храма, построенного в Иерусалиме Иродом Великим. Само здание храма покоилось на плоском возвышении, вокруг него находился двор священства, к востоку от этого двора был двор Израиля, а еще восточнее — женский двор. Все три двора — для священников, простых израильских мужчин и женщин — размещались в приведенной последовательности на одном уровне с храмом. С этой платформы вели пять ступеней вниз, где за стеной другие четырнадцать ступенек вели еще ниже — к другой стене, за которой начинался внешний двор, или двор язычников. Он представлял собой обширную территорию, окружавшую весь храм с прилегающими дворами. Лишь с этого двора язычники могли смотреть на Храм — приближаться к нему им не разрешалось. Они были отделены от Храма полутораметровой оградой, на которой виднелись предупреждающие надписи на греческом и латыни. Вторжение за пределы стены каралось не судебным разбирательством, а смертью.