Читаем Портрет космонавта полностью

Боб Савранский повернул голову и пошатнулся. В желтоватом свете он увидел то, что никак не укладывалось в голове. Соцреализм исчез. Космонавт оказался живым, тёплым и даже как будто подмигивал. Он прижимался грудью к краю холста и смотрел на них, как через экран телевизора. На чёрном небе, начинавшемся прямо за его спиной, из глубины световых лет проступали далёкие звёзды. В подсобке, где пыль поглощала любые запахи, даже табачный дым, вдруг запахло бесконечностью. История искусства прошелестела книжными страницами. Бесспорно, это был шедевр неизвестного искусствоведам направления. Боб, он же Володя Савранский попятился, зацепил ногой стул и свалился на него:

— Аркадий Михайлович, что это?

Торговец посмотрел на него глазами побитой собаки и вздохнул:

— Если бы я знал, если бы я только знал.

— Откуда это у вас? — Савранский бросился к портрету.

Он водил по нему пальцами, боясь прикоснуться к холсту, словно звёздный омут мог поглотить его. Нет, только холст и подрамник, холст и масло, больше ничего, но краски, краски, манера письма — что там «Лунная ночь на Днепре». И ещё этот космонавт. Из всех космонавтов в лицо Савранский знал только Гагарина, но это был не он. В нижнем углу вместо имени автора змеилась неразборчивая закорючка и год — 1965-й.

Торговец, казалось, не замечал бобиковых сомнений:

— Моя бывшая соседка решила переехать на старости лет из коммуналки в отдельную квартиру и вот нашла, в закромах. А я купил. На любителя. За четыре тысячи деревянных рублей.

— О, вас можно поздравить! — Сказал Савранский рассеяно.

— С чем? Я даже не знаю, как это продать!

— Может быть, я могу чем-то помочь? — Савранский наконец вспомнил, зачем он здесь.

— Можете, — заявил торговец. — Только не там, где думаете.

Наступила неловкая пауза. Торговец пристально смотрел сквозь него. Савранский смутился и, кажется, покраснел. Аркадий Михайлович выключил «рентген»:

— Вы обаятельный молодой человек, Володя, вы производите впечатление честного человека. Сходите к ней. Она наверняка что-то знает, но мне говорить не хочет. Здесь недалеко, в доме Лидваля.

— О чём вы? — Спросил Савранский в недоумении.

— Ираида Сергеевна, соседка моя бывшая, — шумно выдохнул торговец.

— У которой вы купили картину?

— Я вам об этом только что сказал. Попейте с ней чаю, вы обаятельный. Узнайте хотя бы, как он к ней попал. А впрочем, всё, что получится. Если вообще получится, — торговец вздохнул и неожиданно добавил: — Пожалуйста, очень прошу вас!

— Конечно, Аркадий Михайлович, о чём речь!

Савранский был так обескуражен, что забыл спросить, в чём состоит интерес Аркадия Михайловича, которому зачем-то понадобились такие сантименты, на которые он, как ему казалось, не был способен. Продать картину можно было и без лишних телодвижений.

— Сколько же она может стоить? — Задумчиво произнёс он вслух. — Хотя бы приблизительно.

Торговец посмотрел на него внимательно и произнёс загадочно:

— Место этому портрету в музее.

Коммунальная квартира, где жила Ираида Сергеевна, разъезжалась. Входная дверь была открыта, старый стул с продавленным сиденьем подпирал её. Рабочие в синих комбинезонах выносили коробки и мебель. В пустом коридоре не горел свет. Из потолка, где когда-то был светильник, торчали провода. Савранский с купленной по дороге коробкой конфет казался сам себе нелепым и лишним элементом на этой картине.

Он деликатно постучал в указанную ему дверь и, не дождавшись ответа, вошёл. Старуха сидела за круглым столом, покрытым тяжёлой бархатной скатертью. Постель с горой подушек, трюмо с подсвечниками, на комоде по старинке — кружевная салфетка. Казалось, она не собирается никуда съезжать. Правда, на окнах отсутствовали занавески.

Ей было лет девяносто. По рассказам Аркадия Михайловича старуха давно выжила из ума. И всё же её глаза смотрели на Савранского живо и осмысленно. Он ожидал чего угодно, но только не того, что произошло. Старуха открыла рот и закаркала. От неожиданности он ударился плечом о дверной косяк и выронил конфеты. И только тогда понял, что она не каркает, а смеётся.

— Надо же, — сказала старуха, вытирая слёзы, — какого младенца ко мне подослал. Словно молочный поросёночек. Садись, чего стоишь. В ногах правды нет.

Боб Савранский аккуратно сел за стол, положил поднятые конфеты и понял, что надо импровизировать. Бабка, видать, умная, на кривой козе не объедешь.

— Интерес мой, Ираида Сергеевна, вот какого свойства, — начал он медленно, как бы раздумывая, но старуха прервала его.

— Ишь, как заговорил! Пришёл про портрет выспросить, так выспрашивай.

Савранский повинно склонил голову, признавая правоту собеседницы, и неожиданно искренне сказал:

— Поразительная живопись, просто поразительная! Аркадий Михайлович говорит, что место ему в музее, но я не знаю музея, где хранилось бы что-то похожее.

— Можно подумать, — хмыкнула старуха, — ты все музеи мира объездил.

— Клянусь, Ираида Сергеевна, — Бобик приложил руки к сердцу, — в студенческие годы из Эрмитажа не вылезал!