Читаем Портрет полностью

Мотька спустил ноги на пол и нащупал выделенные ему больничные тапочки. За окном стелился серый ноябрьский день. Мимо штакетника куда-то шли по мощеной дороге две женщины, укутанные платками, с узелками в руках. Матвей поежился, представив, что в палатке на строительстве сейчас наверняка холодно. Может, утеплили, а то прошлой зимой зябко бывало. Хотя с местом строительства им, считай, повезло. Не Сибирь с ее тайгой и морозами. Когда Мотька начал выздоравливать, то принялся запоем читать газеты и теперь в деталях знал о строительстве нового города на Амуре и прочих ударных стройках. Так что им по сравнению с теми же дальневосточниками грех жаловаться на погодные условия. Но в палатке все равно зимовать не особо приятно. Может, начали строить деревянные бараки, о которых столько раз говорили на собраниях?

При мысли о бараках Матвей усмехнулся. Они ж не зэки, а добровольцы. Значит, можно не в первую очередь. Это для зэков как на дрожжах возник лагерь с высоченным забором, поверх которого аж три ряда колючей проволоки. И вся территория по ночам светилась будто центр Москвы, в которой, правда, Мотька ни разу в жизни не был. ЛЭП в первую очередь дала электричество не на стройку, не к палаткам Соцгорода, а туда, где пригнанные несколькими колоннами заключенные ударными темпами сооружали себе бараки под бдительным надзором стоящих на вышках вохровцев с винтовками Мосина.

Ребята недоумевали, и даже самые политически подкованные, вроде Женьки Кудрявцева, не могли объяснить, почему на строительстве завода электроэнергии не хватает, из-за чего техника в четверть силы работает, зато лагерь, получивший странное название «Таежный», залит светом так, что из самого Потехино небось видно.

Помнилось, как на комсомольском собрании, не на том, где Мотьку с Лешкой в члены союза принимали, а на следующем, выступал Виталий Кожемякин и пытался объяснить, зачем электричество первым делом в «Таежный» подали. Мол, надо создать сотрудникам органов все условия, чтобы ни один зэк, воспользовавшись темнотой, не вздумал совершить побег.

На котлованах будущих цехов появились расконвоированные заключенные. Были это в основном видавшие жизнь мужики с впалыми щеками и морщинистой кожей. Они сторонились добровольцев и прочих вольнонаемных. И те в свою очередь при малейшей возможности обходили зэков стороной. Словно два мира, не желавших соприкоснуться друг с другом.

Мотьке, видевшему, что зэков бросали на самые тяжелые работы, да и еще на гораздо более длинный рабочий день, не было их жалко. Поделом, не надо преступления совершать. А совершили – так искупайте вину, тут Мотька полностью разделял речи Кожемякина и Кудрявцева на собраниях. Попадалась среди зэков и другие, с тонкими чертами лица, с не изгнанными тяжелым, непосильным трудом искорками разума в глазах. Про таких говорили «вредители», «политические» или, как односложно рубил Женька, «контрики». Некоторых из них конвоировали на работу в административный барак. Он, кстати, заметно расширился – еще две двухэтажки возвели и назвали административным кварталом. Значит, и для строителей жилье можно в сжатые сроки с нуля поставить, только пока ничего конкретного на сей счет не звучало.

К тем контрикам, которые в административном квартале работали, начальство, включая самого Вигулиса, относилось мягко и даже с уважением. Мотька, да и другие ребята, недоумевали: это же враги советской власти, а им условия получше создают, чаем поят не шиповниковым, а настоящим. Матвей, правда, своими глазами не видел, но Женька Кудрявцев делился увиденным. Ребята не выдержали и напрямую спросили Осипова, откуда такое отношение к классово чуждым элементам. Афанасий Иванович прямо, без обиняков, ответил, что без буржуазных спецов, даже осужденных, сейчас не обойтись. Потом, когда собственные инженеры появятся, из пролетарской среды, все станет на свои места. А сейчас и зэков-спецов приходится привлекать, и иностранцев – вот-вот несколько американцев приедут.

В палату, отвлекая Зарубина от воспоминаний, вошла медсестра и принесла завтрак. Он был совсем небольшой, но Мотька после больничной еды чувствовал себя гораздо более сытым, чем на строительстве. Наверное, из-за отсутствия физической работы. Правда, это только последних дней касалось, когда выздоравливать начал. Пока в бреду валялся с высокой температурой, от еды просто воротило. Сильно исхудал Матвей тогда.

Зарубин лежал на втором этаже в палате для тяжелобольных. Тех, кто выздоравливал, перед выпиской переводили на первый этаж, но Мотьку оставили на месте. Матвей чувствовал, что и Никодим Петрович, и сестры относятся к нему с теплотой, даже с жалостью: такой молодой, а чуть на тот свет не отправился. Он сам, сквозь пелену горячечного бреда, слышал обрывки разговоров об этом.