Читаем Порнограф полностью

По прибытию на этаж «12» мы обнаружили отряд секьюрити, защищающий телами бронетанковую дверь в дирекцию банка «Дельта». После проверки документов была вызвана субтильная и строгая дама, похожая на принцессу в глубоком обмороке. Ее чувства никак не прочитывались даже при моем пролетарском виде. Тетка сделала жест утонченной ручкой, мол, следуйте за мной, засоранцы беспородные, и мы топнули за ней. По ковровыми дорожкам, бесшумным, как наши мысли. Но каждый наш шаг обслуживался телеметрическими камерами: триперно-трахоматозный научно-технический прогресс на службе у человека! Во всю трудились невидимые кондиционеры и работники умственнно-банковского труда: в коридорах было прохладно и малолюдно.

Поход за золотым тельцем продолжался недолго — мадам открыла дубовую дверь с медной табличкой, утверждающей, что здесь трудится в поте гомосексуального яйца своего Генеральный директор «Дельта-банка» М. М. Берековский.

Я ощерился, готовясь воочию лицезреть вышеназванного любителя обдирать, как липку, детишек России, да куда там: мирная приемная, обитая карельской березкой, а в ней — три молодца. Один ломкий, как тропический бамбук, два других — атлетического телосложения, должно, мастера спорта по рукопашному бою под водой или гимнастическим упражнениям на батуте. Одеты были в униформу: пиджаки от голубого Версаче (пристреленного своим ревнивым и неистовым любовником, превратившегося в «машину убийств»), брюки и трусы от голубого Рабана (еще не пристреленного), скрипящие шузы от импульсивного Серджео Росси, галстуки от любвеобильной Никки Шпеерсон.

Поскольку я выступал отдельной программой, то взоры присутствующих обратились именно на меня. Опыт общения с представителями прессы у молодых людей отсутствовал и поэтому создавалось впечатление, что они увидали золотаря — труженика сельских нужников с говномером в руках. После минутного замешательства — гибкий юноша, похожий на Шахерезаду, и оказавшийся секретарем-референтом, доложил по селектору о нашем именитом прибытии.

— В вашем распоряжении двадцать пять минут, господа, — посчитал нужным напомнить.

— А фотоаппарат нужно оставить здесь, — улыбнулся один из атлетов.

— На каком основании? — возмутился я и занервничал. — Мы хотим хлопнуть, в смысле снять, тьфу… ну понятно, что… вашего босса. Так сказать, на рабочем месте.

— Не положено, — последовал ответ, но в корректной форме.

— Мы так не договаривались, да, Константин? — продолжал я артачиться. — Запросите хозяина, господа. Это мой хлеб, фак ю в натуре!

— Господа-господа, — вскинулся Шахерезада, и мука была на его девичьем лике цвета вешнего персика. — Вас ждут, а съемку производить только с разрешения господина директора.

— Естественно, — цыкнул я. — Нету базара. — И проследовал за Славичем в кабинет, где вершилась, прошу прощения, судьба нашей затраханной в пи()дец экономики.

Господин М. М. Берековский обнаруживался за огромным письменным столом, сработанным умельцами из уральского малахита. Строгая меблировка стеклянные шкафчики и столик, кожаные кресла, дорогая, не функционирующая телевидеоаппаратура — подчеркивали крайнюю деловитость хозяина кабинета. За его спиной на стене пласталось абстракционистское полотно, изображающее, на мой взгляд, овощной салат, некстати стравленный под ноги дорогих гостей.

— Да-да, — вскинулся радостным и лысоватым сперматозоидиком. Жду-жду, мои щелкоперчики! — И вырвался из-за каменного стола, словно из засады, где он успел затечь всеми своими членами. — Константин, возмужал! Молодцом! Отцу непременно привет, — тряс нам руки, пытаясь их оторвать. — А это твой товарищ… весьма-весьма рад познакомиться. Прошу садиться, указал на кресла. — Не желаете ли профуршетить?

Это было бы кстати, но помня великие заветы князя Мамиашвили, я сдержал свои естественные порывы, мол, на работе не пьем-с.

— Да-да, работа прежде всего, — взбодрился г-н Берековский, потирая сухие ладошки. — Слушаю вас, молодые люди, готов поделиться, так сказать, всеми секретами своего бизнеса.

— Всеми не надо, — пошутил Костька Славич. — Есть мысли о репортаже, что ли? С фотографиями, если можно. Один день из жизни…

— Один день и вся жизнь, — засмеялся банкир. — О, дети мои! Знали бы вы, каждый день — как последний.

Если бы не я сам отщелкал известные сцены в предсовнаркомовском (бывшем) номере, то никогда бы в жизни не поверил, что такой уважаемый человек обновленного общества способен на подобное половое безрассудство. Хотя присутствие у двери кабинета секретаря-ломаки с персиковыми девичьими ланитами утверждали, что наш герой имеет таки определенные прорехи в сексуальном воспитании.