Читаем Попутчики полностью

- Я хотел написать немецкому гебитскомиссару, что подобная политика немецких властей лишь облегчает подпольную советскую пропаганду, но пан Панченко мне отсоветовал. И действительно, позднее мне удалось ознакомиться с инструкцией министра восточных территорий Альфреда Розенберга своим чиновникам. Там сказано, что русский человек - это животное. Большевики сделали из него рабочее животное, а вы, то-есть немецкие чиновники, должны заставить его работать ещё больше. После этой инструкции и после издевательства над Пушкиным я в бургомистрате уже работал с одной надеждой изгнать немцев и не допустить назад иудо-большевиков. Безумные наши русские надежды. Правда, большевики, как будто вернулись другими, чем ушли. Война их всё-таки кое-чему научила. Не тронули православные церкви, открытые при немцах, в армии опять погоны, офицерские и генеральские звания. Вот памятник Пушкину восстанавливают. И ходят слухи, что большевизм всё более становится русским, рвёт связи с иудаизмом. Если это так, то возрождение нашей родины может начаться неожиданно для нас. Впрочем, почему неожиданно? Ведь подчинила же своим целям русская нация монгольское владычество, сумев использовать монголов, как объединителей разрозненных княжеств в единое государство. Точно так же русская нация может использовать и отчищенный от жидов большевизм...

Я постелил ему на полу старое одеяло, а под голову дал свой бушлат. Он лёг, но не заснул, сопел, вздыхал, ворочался и мешал мне отдохнуть перед сменой. На рассвете он ушёл. А через два дня я прочитал в местной газете "Ленинский путь" сообщение, что на городском кладбище обнаружен труп изменника родины Салтыкова, который в трусливом страхе перед справедливым возмездием отравился. Я думаю, что отравился он рядом с могилой Марьи Николаевны.

11

В "Ленинском пути", исчезнувшем в сорок первом и возродившемся в сорок третьем, я прочитал объявление о том, что в помещении дома Красной Армии состоится платная лекция на тему: "Кто такой Гитлер и каковы его приближённые. " Лектор - батальонный комиссар Биск. Неужели Цаль Абрамович?

Дом Красной Армии при немцах был офицерским клубом и вход не немцам сюда был воспрещён. Может поэтому, несмотря на пятирублёвую цену билета, публики в зал набилось много. Я сидел в середине зала и всё время не спускал глаз с лектора - Цаль Абрамович это или однофамилец? Иногда мне казалось Цаль Абрамович, иногда - нет. И действительно, трудно было узнать в этом откормленном на штабных пайках, скрипучем от военных ремней человеке с партизанской по грудь бородой, испуганного Цаля Абрамовича, уезжавшего в эвакуацию, забравшись на платформу с ржавыми станками, рядом с ненормальной от страха Фаней Абрамовной в домашнем капоте. И всё-таки это был он. Я узнавал его и по голосу и по ораторским жестам. Цаль Абрамович явно чувствовал, что лекция его вызывает интерес у публики.

- Гитлер, - рассказывал Цаль Абрамович - сын небогатого чиновника, со времени захвата власти стал капиталистом. Он владелец фашистского издательства. На "Майн Кампф", которая в Германии распространяется в принудительном порядке, нажил более трёх миллионов долларов. Имеет два личных замка в горах, имеет личные яхты. Своим приближённым Гитлер советовал: подождите с женитьбой, пока я захвачу власть. И вот у Геринга ванная из золотых плит, а все пьесы и фильмы в Германии должны получить одобрение Геббельса.

После лекции были вопросы, которые подавались в записках. Я написал: "Дорогой Цаль Абрамович, здравствуйте, я Саша Чубинец. Помните меня? Хотелось бы поговорить. Привет Фане Абрамовне." Записки председательствующий представитель горкома партии положил горой перед Цалем Абрамовичем. Цаль Абрамович доставал по одной, разворачивал и отвечал. После лекции я долго дожидался. Публика разошлась, а я всё ждал. Наконец показался Цаль Абрамович в хорошей офицерской шинели с погонами и в серой барашковой кубанке с малиновым верхом. Походка его изменилась, он широко, по-боевому шагал рядом с представителем горкома и его чёрная с проседью борода причисляла его к разряду "дедов" и "бать", которых любили и уважали молодые солдаты. Казалось, он сейчас свистнет и вместе с горкомовцем запоёт: "Эх, подружка, моя стальная пушка..." - ту новую грозную песню, которую принесли с собой в город советские солдаты и которую они часто пели, даже шагая в городскую баню с узелками. Увидав такого Цаля Абрамовича, я оробел, но всё-таки шагнул навстречу и сказал:

- Цаль Абрамович, я Чубинец Александр. Я был на вашей лекции и написал вам записку.