Недавно одна моя знакомая «урвала» у прогрессивных одесских дистрибьюторов новый фетиш - сумку «Kieselstein». Стоит, как «Биркин», выглядит победительно уродливо, из кожи рептилии, с металлическими головами грифонов в качестве украшения. Эффект, производимый сумкой на окружающих, приятельница оценила сразу. «Представляешь, я захожу в бутик в Швейцарии, а они как все на меня набросятся! Да где вы взяли, да сколько стоит… Я реально почувствовала себя женщиной богатой и со вкусом!»

Вот ради этого все и делается. Хочется чувствовать себя богатой, и чтобы это чувство с тобой разделяли окружающие. Хочется быть похожей на картинку, красиво одеться, носить бриллианты (почему-то никому не хочется копировать образ жизни кумиров, например, усыновить пару-тройку эфиопских младенцев, как Анджелина Джоли или Мадонна), приобщиться к внешнему проявлению успеха. И тогда от тебя, как от заговоренной, отступят бедность и подлость ежедневного бытия. И будет тебе счастье. Как раз такое, какое бесконечно улыбается нам из всех глянцевых дыр. Счастье настолько же попсовое и целлулоидное, насколько попсовы и целлулоидны сами персонажи, на которых нам предстоит быть похожими.

* ХУДОЖЕСТВО *

Людмила Сырникова

Смех в зале

Владимир Спиваков против Ирины Аллегровой

Приехал из-за границы мой знакомый скрипач. Зашел в гости. Попросил включить телевизор. Я подумала: почему бы и нет, человек, возможно, соскучился по Родине. И включила. Телеканал «Культура». Мелькнуло что-то зеленое, потом картинка сменилась, и на экране возник Владимир Спиваков. Оператор крупным планом показывал его лицо. Оно было мокрым и страдальческим. Не желая фиксировать, как крупная капля пота срывается с кончика носа маэстро, оператор совершил отъезд: показалась манишка, потом фрак, дирижерский пульт, а затем целый оркестр и пианист Николай Луганский. Спиваков водил руками из стороны в сторону, держа дирижерскую палочку, как художник держит кисть, Луганский морщил лоб и поджимал губы. Звуки, извлекаемые посредством этих манипуляций, были Вторым фортепианным концертом Рахманинова.

- Выключи эту попсу, - подал голос скрипач.

Дождавшись, пока я щелкну пультом, он добавил, что слышать этого не может, видеть этого не может, что любое произведение Спиваков превращает в «семь сорок».

- Брамс, парам-парам-парам, брамс, парам-парам-парам! - пропел скрипач финал бородатого анекдота и нервно засмеялся. - Музыка для климактерических баб!

Мне вдруг стало неприятно. В спокойном состоянии он был похож на врача: у него всегда было очень гладкое розоватое лицо и такие же руки, будто только что вымытые детским мылом. Белый халат гармонировал бы с подобной внешностью куда больше, чем черный фрак. Но сейчас от волнения он совсем раскраснелся, и от его европейской дистиллированности не осталось и следа: в чертах проявилась какая-то коммунальная мелочность, и трудно было поверить, что он выносит свой вердикт от имени высокого искусства. Да и сам вердикт был предельно банален: Спиваков не нравится никому, кроме людей, бесконечно далеких от музыки.

Под каким-то благовидным предлогом я выставила вон расстроенного скрипача: разговаривать с ним о чем-то ином было уже невозможно, а обсуждать рефлексии на тему попсы и опопсовения некогда хороших, подававших надежды музыкантов и вовсе бессмысленно, по меньшей мере, до тех пор, покуда попса не перестанет быть преступлением вместо того, чтобы стать, наконец, жанром. Людвиг ван Бетховен был куда как умнее: завершая единственную данную Россини аудиенцию, он сказал: «До свиданья. И пишите побольше „Севильских цирюльников“! Вам, итальянцам, лучше всего удаются оперы-буффа». И это был профессиональный, но не судебный вердикт. Россини рассказал об этом Вагнеру во время их встречи (тоже единственной). К тому моменту он был уже автором Stabat Mater.