Читаем Поперека полностью

– Контра! – изумлялся ласково его первый наставник, профессор Евдокимов, ныне академик. – И откуда такой взялся? Ты же родился в СССР, при советской власти?! Не досмотрели, не досмотрели органы... не половые, конечно, а те, те...

– Ну и что? – ухмылялся молодой ученый.

Люди, к Попереке не дружелюбные, шипели:

– Невнимателен к товарищам. Бежит – как будто в заднице скипидар.

– А у вас его почему-то нет! – сверкал узкими зубами Поперека. – Ах, вы собираетесь жить триста лет? Да и насчет невнимания... напр-расно. Я вот заметил: у вас сегодня поцарапана мочка уха, неаккуратно брились? На штанине волосы. Выгуливали собаку? – Это всё – уже уходя.

– Шерлок Холмс! Вам бы в милицию пойти.

– Нет, поработаем в науке.

Он мог из кинотеатра выбежать через пару минут, если затащили на примитивный, как амеба, прогнозируемый насквозь фильм. Бывало, уходил из театра со спектакля по ногам, как Евгений Онегин, сердитым шепотом бубня “бездарности”. Мог заглянуть на выставку художника и тут же исчезнуть. Ему казалось: вокруг сплошь малоодаренные люди и нечего жечь время на вникание в их серость. Он тосковал по Новосибирску.

“Я и сам серость, так зачем ее множить?!” – бормотал он Наталье.

ТВ он больше не смотрит (если бы там состязались умы, ну, хотя бы как в ранних передачах “Что? Где? Когда?”...), его унижает пошлость, угнетают навязанные стране все эти гнусные шоу с южными мальчиками, хорошо знающими лишь русский мат, и истасканными женщинами с сигаретой в пасти, вся эта грандиозная имитация искренних исповедей о сексе с подставными людьми, готовыми за деньги на что угодно...

Человек достоин только гениального!

Да, но какие бывали и срывы!.. Как раз в год их второй с Натальей женитьбы (ему 34 года, ей 30) Поперека решил, что интересная жизнь кончена... пил неделю и надумал в ванной наложить на себя руки... порезал вены бритвочкой “Нева”... Раньше, в ИЯФе, талантливые работы делал, а здесь, в новом нищем красносибирском Академгородке, ничего невероятного не получается. Не хватает аппаратуры. Общения, зубастого окружения. Ждать, когда подъедет новая молодежь? Обещали Москва и Питер? Ничего, ничего уже не будет – в стране обвал... начало девяностых... каждый предоставлен сам себе...

Но, к счастью, его огромный темперамент не мог смириться с прозябанием. И он нашел занятие себе – и на пользу людям, конечно...

И понятно, любая больница для него – потерянное время. Бездарно потерянное. На четвертый день лежания в палате Поперека уговорил жену, с трудом бубня одно и то же и показывая пальцами нечто вроде квадрата:

– Пиеси фоки... нао... (Принеси фотки. Надо.)

– Уж не прощаться ли надумал? – усмехнулась она, все же понимая, что Поперека задумал что-то другое.

– Как Ленину... – хмыкает. При чем тут Ленин?

Притащила семейный альбом, поставила ему на колени и стала листать, взглядывая на него – он мигал: узнаю... бурчал:

– Ну, коечя... (Ну, конечно). Кия.. (Киря.) Ма-а... (Мама.)

Всех помнит.

– Гает пиеси...

– Газет? Не принесу! Тебе мало той публикации?! Нет!!!

Он молча смотрел на нее, взгляд сумрачный и непонятный, как у зимней вороны.

– Приведи сына.

– Сына? Пожалуйста.

Кирилл явился пухлый, все с теми же пошлыми усиками. На левой кисти вытравлено “Чечня”, на правой – звезда. А на груди у него, как помнит Поперека, – выколота группа крови – так у всех спецназовцев – B(III)Rh+, под плюсом капелька синяя. Сын рассказывал, что просил нарисовать на руке – врачи не согласились, руку же оторвать может.

– Пиет, – произнес отец.

– Здорово, – откликнулся огромный в сравнении с Петром Платоновичем сын. И мягко пожал руку.

– Можешь идти в мою квартиру, – сказал Петр Платонович.

Кирилл ничего не ответил, сел рядом и смотрел на отца. Может быть, раскаивается, что дерзил ему? Недавно, утром на кухне, как бы между прочим, брякнул:

– Вот придем к власти, мы вас всех, интеллигенцию, повесим.

– Кто мы? – не доверяя показной глупости, пробормотал отец, глотая чай и яростно шурша многослойной газетой.

– Мы, нацболы. – И румяный, с усиками под казачка сын покрутил ложечкой в чашке и с важным видом добавил, как бы даже процитировал напевно. – Не замараны черные наши рубахи.

– Что?! – Поперека вскочил, ухватил двумя пальцами сына за кончик уха. – Что ты плетешь, Киря?! – Даже задохнулся. И едва не вывернул мальчику с хрустом хрящик. – Ты понимаешь, что плетешь?!

Сын застонал, как в детстве, в нос:

– Отпусти! Чё, юмора не понимаешь?..

Жена вошла на кухню, строгая, серьезная:

– Дети... – Удивленно поплескала ресницами. – Укольчики сделать? Немножко сбавить давление?

Отец и сын, склонясь над столом, пыхтели и медленно краснели. Петр Платонович вновь сграбастал отброшенную газету. “Юмор”. Ничего себе юмор. Если шутишь, говори сразу, что шутишь, – и без того душа разорвана...

Сын принес в больницу отцу яблок. Он сегодня не надушился одеколоном – знает, что старший Поперека не любит конфетные запахи.

– Выглядишь ты, батя, нормально. А все-таки плохо, что ты ни с кем.

“В каком смысле?” – вскинул брови отец.

– Одинок, как волчара. Пора определяться.

– Да что вы все, спелись? Что, революция скоро?