Пели все.

Тяжело басил Биг Макинтош, рефлекторно вставляя между строфами привычное «Агась». Мелодично подпевала мисс товарищ Черили, положив копытце на его мощную спину. Пела под потолком пегаска со сложно-запоминаемым именем. Пела, вкладывая в звенящие слова всю свою молодую душу, Эппл Блум. Пела, неистово терзая музыкальные инструменты, Пинки Пай. Пела едва слышно, тряся кудряшками, крохотная СвитиБель. Даже надменная Трикси, нерешительно поглядывая по сторонам, вторила хору.

Пели все. Пел весь мир. Пела, отбивая такт копытом, вся Эквестрия:

Сталин вел этот хор, хоть его голос ни на миллиметр не выделялся среди прочих. Он был невидимым солистом и в то же мгновенье был сейчас каждым из поющих.

Он был в одночасье пони, единорогом и пегасом.

Кобылой и жеребцом.

Старым и юным.

Гимн «Понинционала», торжественный, глубокий, звучный, настроил струны их мироощущения в одной тональности, отчего их души колыхались в общем резонансе, неудержимом и мощном, как колыхание огромных океанских волн:

Сталин хотел было затянуть еще раз припев, но в эту секунду что-то маленькое и верткое скользнуло между его копыт, привлекая внимание. Сталин опустил голову. Это был маленький белый заяц, хорошо ему знакомый — референт и связной Флаттершай. Он нетерпеливо забарабанил пушистыми лапками по трибуне, добиваясь его, Сталина, внимания. Должно быть, он в нетерпении проскользнул в дом, никем не замеченный. К его белоснежной спинке была привязана узкая бумажная лента.

Сообщений от товарища Флаттершай.

Сердце ударило тяжелым колоколом. Не похоронным, но тревожным. Связываться резервным каналом они условились лишь в случае крайней необходимости. И, судя по тому, как заяц-посыльный мечется на месте, крайняя необходимость уже была на дворе.

Сталин, повозившись, отцепил полоску секретного донесения и стал про себя читать, ощущая, как с каждым прочитанным словом кровь в венах, разгоряченная песней, как горячее вино, делается густой, под стать расплавленной стали.

«Началось, — только и сказал „внутренний секретарь“, как только Сталин дочитал до последнего „тчк“, — Держись, Коба. Вот теперь держись. Теперь начнется такой галоп, что…»

Сталин не дал ему договорить. Вместо этого он встал и требовательно постучал по трибуне копытом. Все повернулись на этот резкий звук, напряженные, внимательные, ждущие, тревожные. Готовые к тому, что он произнесет.

И не в его манере было мучить слушателей неизвестностью.

— Товарищи, — сказал Сталин так медленно, что в его враз охрипшем голосе появилась торжественность, отчасти даже уместная, — Пегасы сообщают нам важные новости из Клаудсдейла. Сегодня на флагманском воздушном броненосце «Потник» поднят красный флаг.

Он замолчал, подвело горло. Впрочем, в разразившемся спустя мгновенье общем возгласе его все равно никто не услышал бы.

Глава седьмая