Читаем Помпеи полностью

По четверо обедающих на каждом ложе! По мнению Луция Попидия, это было уже чересчур! Минимум один лишний! Попидий постанывал всякий раз, как его обдувало дуновение воздуха. Лично он всегда придерживался правила, введенного Варроном. Оно гласило, что обедающих должно быть не меньше, чем граций — то есть не меньше трех, — но не больше, чем муз — соответственно, не больше девяти. А тут получалось, что гости располагались чересчур близко друг к дружке. Попидий, например, был втиснут между невзрачной женой Амплиата, Цельзией, и собственной матерью, Тедией, — настолько плотно, что чувствовал исходящее от их тел тепло. Отвратительно! А когда он приподнимался на левом локте и тянулся правой рукой за каким-нибудь блюдом, он касался затылком впалой груди Цельзии или — хуже того — время от времени цеплялся перстнем за белокурый шиньон матери, изготовленный из волос какой-то рабыни-северянки и маскирующий редеющие пряди почтенной матроны.

А еда! Ну неужто Амплиат и вправду не понимает, что в такую жару следует подавать какие-нибудь простые холодные блюда и что все эти соусы и все эти тонкости вышли из моды еще при Клавдии? Первая закуска была не так уж плоха: устрицы, выращенные в Бриндизи, а затем перевезенные на откорм в Лукринское озеро, так что в них соединился вкус обеих разновидностей. Оливки, сардины, яйца, приправленные мелко нарезанными анчоусами, — в целом приемлемо. Но за этим последовали лобстеры, морские ежи и, в завершение, мыши, обжаренные в меду и обсыпанные маком. Попидий счел своим долгом проглотить хотя бы одну, чтобы доставить удовольствие хозяину дома, но от хруста крохотных косточек на зубах его едва не затошнило.

Свиное вымя, фаршированное почками, и рядом с ним, на отдельном блюде — свиная вульва; она словно усмехалась беззубым ртом, потешаясь на добедающими. Жареный дикий кабан, нафаршированный живыми дроздами. Как только брюхо вспороли, перепуганные птицы рванулись в разные стороны, гадя на лету. (Завидев это, Амплиат заржал и захлопал в ладоши.) Затем настала очередь деликатесов. Языки аистов и фламинго были, в общем, неплохи. А вот язык говорящего попугая, на взгляд Попидия, больше всего напоминал личинку мухи, и вкус у него был в точности такой же, какой наверняка будет у личинки мухи, если ее вымочить в уксусе. Потом тушеная печень соловьев...

Попидий оглядел раскрасневшиеся лица своих сотрапезников. Даже жирный Бриттий, хваставшийся когда-то, будто он в одиночку съел хобот слона, и позаимствовавший девиз Сенеки «Ешь, чтобы отрыгивать, отрыгивай, чтобы есть» — и тот мало-помалу начал зеленеть. Бриттий перехватил взгляд Попидия и что-то сказал ему одними губами — но Попидий не разобрал, что именно. Он приставил ладонь к уху, и Бриттий, прикрыв рот салфеткой, чтобы не увидел Амплиат, повторил, выделяя каждый слог: «Три-маль-хи-он».

Попидий едва не расхохотался. Тримальхион! В самую точку! Чудовищно богатый вольноотпущенник из сатиры Тита Петрония. Он там задает своим гостям в точности такое же пиршество и не видит, до чего же он нелеп и вульгарен. Ха! Тримальхион! На мгновение Попидий мысленно вернулся на двадцать лет назад и вновь почувствовал себя молодым аристократом из свиты Нерона, и вспомнил, как Петроний, этот арбитр изящества, веселил собравшихся своей беспощадной сатирой на разбогатевших выскочек.

Внезапно Попидий ощутил прилив сентимен-тальности. Бедняга Петроний! Изящество и умение повеселить других не пошли ему на пользу. Нерон в конце концов заподозрил, что Петроний исподтишка потешается над его императорским величеством, в последний раз взглянул на него сквозь свой изумрудный монокль и приказал Петронию покончить с собой. Но Петроний умудрился посмеяться даже над смертью. Он устроил обед на своей вилле в Кумах, в самом начале вскрыл себе вены, потом перевязал их, чтобы поесть и поболтать с друзьями, потом снова открыл, снова перевязал — и так до тех пор, пока не угас. Последнее, что он сделал, пока еще пребывал в сознании — разбил свою знаменитую чашу ценою в триста тысяч сестерциев, которую император надеялся унаследовать. Вот это стиль! Вот это изящество!

И вот до чего докатился я, с горечью подумал Попидий. Я, некогда игравший и певший вместе с властелином мира, к сорока пяти годам превратился в пленника Тримальхиона!