Читаем Полвека с небом полностью

Скажу сразу: капитан Меркулов остался жив, успев выпрыгнуть из горящего «яка» с парашютом. Впоследствии он стал генералом и Героем Советского Союза. Но здесь я хочу подчеркнуть другое — ту самоотверженность и взаимовыручку, которые постоянно проявляли в бою наши летчики… Старший лейтенант Тищенко, выразивший готовность, когда я возвращался на подбитой после штурмовки вражеского аэродрома машине, «вывезти», если понадобится, меня с территории противника. И вывез бы! Как вывез из-под самого носа уже открывших автоматный огонь немцев комэск Маковский летчика Кузнецова… И капитан Меркулов, бросивший свою машину под трассы между мной и атаковавшим меня «мессершмиттом»… Всего два случая, но сколь о многом они говорят! О каком благородстве духа и бесстрашии сердца свидетельствуют! Я рассказал только о двух, а ведь таких случаев можно привести великое множество… Казалось бы, в войне всякий сам за себя: ведь ставка здесь — жизнь, а она у человека одна. Но выше собственной жизни ценили многие из тех, с кем мне довелось воевать, верность боевому товариществу, законам фронтовой взаимовыручки.

Среди немцев тоже хватало настоящих мужчин, храбрых и волевых летчиков, но самопожертвование во имя идеи или во имя дружбы было им несвойственно. Во всяком случае, на нашей территории, чтобы выручить попавшего в беду товарища, они не садились, собственной машиной в бою никого не загораживали, на таран не шли… Не то воспитание, как говорится.

Осенняя распутица застала нас в приднепровских плавнях, под Никополем. Немецкое командование, сознавая важное значение добывавшегося здесь марганца для нужд военной промышленности, стянуло сюда помимо войск и техники значительную часть 4-го воздушного флота, и никопольский плацдарм с ходу взять не удалось.

Впрочем, ни немцы, ни мы почти не летали. Грязь всюду стояла непролазная, грунтовые аэродромы раскисли, и густая земляная жижа столь плотно забивала при разбеге самолетов радиаторы охлаждения, что моторы, перегреваясь, выходили из строя. Необходимо было что-то срочно придумать. Генерал Д. Д. Лелюшенко — командующий 3-й гвардейской армией, чьи части готовились к наступлению, — требовал прикрытия войск с воздуха.

Собрал я инженерно-технический состав, пригласил, как всегда делал в трудных случаях, начальника политотдела Нила Денисовича Ананьева вместе с его помощником по комсомольской работе подполковником Полухиным и поставил вопрос ребром: что делать, как летать дальше будем? Ну а заодно уж вкратце пересказал свой последний разговор с генералом Лелюшенко. Вижу, присутствующие сполна прониклись серьезностью положения, но пока молчат. И главный инженер корпуса Сурков молчит, и его инженерная братия, и даже начальник политотдела Ананьев… Вопрос, и сам понимаю, сложный, требующий какого-то особенного, нестандартного, что ли, подхода. Однако вновь настойчиво спрашиваю:

— Что можете предложить, Василий Павлович? Не ждать же, в самом деле, пока раскисший чернозем морозами прихватит!

— Подумать надо, товарищ генерал, — отозвался Сурков. — Не знаю пока какой, но убежден: выход из положения должен быть.

— Разрешите, товарищ генерал, собрать комсомольский актив? — неожиданно обратился ко мне в этот момент Полухин.

Предложение Полухина меня вначале удивило.

— Нам не митинговать, а летать надо! — не удержавшись, довольно резко оборвал я. Но тут же спохватился: комсомольцы не раз выручали нас в трудную минуту. — Впрочем, поступайте, как считаете нужным.

Поздно вечером подходит ко мне Сурков и докладывает, что возникла идея закрывать перед взлетом решетку радиатора вырезанной из фанеры шторкой, а после взлета убирать ее с помощью протянутого в кабину летчика специального тросика.

— У кого возникла? — спрашиваю я. — У вас лично?

— Нет, — отвечает Сурков. — Комсомольцы на своем активе этот способ придумали. Они же и шторки на все самолеты за ночь изготовить берутся. Сами мы, без их помощи, так быстро не справимся.

И действительно, успели комсомольцы. К рассвету все было готово.

А на другое утро я попробовал поднять в воздух первую машину, чтобы лично проверить придуманную и осуществленную по инициативе Полухина рационализацию. Шторка действовала вполне надежно. Летчики корпуса получили возможность летать и выполнять боевые задания.

А вскоре по распоряжению командарма Хрюкина такие же незамысловатые, но хорошо защищавшие от грязи предохранительные щитки стали ставить и в остальных авиационных частях.

Остается сказать, что в значительной мере благодаря этой инициативе Полухина 3 иак получил впоследствии почетное наименование — «Никопольский».