Читаем Полуночный лихач полностью

Он уже уткнул палец в восьмерку, как вдруг покачал головой: не надо перезванивать. Зачем? Чтобы опять выслушивать матюги Катерины Петровны? Это возможно только в малых дозах, и свою порцию он на сегодня поимел с избытком. И вообще – он сегодня всего поимел с избытком!

А кстати, откуда он взял, что его первая жена умерла? Да Инна же сказала!

Хотя нет, если хорошенько припомнить, Инна ничего такого не говорила. Она упомянула, что Лапка любила Нину как родную мать, что-то в этом роде, а Дебрский спросил: «Ты хочешь сказать, Нина моя вторая жена? А первая умерла, что ли?»

Инна пожала плечами, и он счел это движение достаточно красноречивым ответом. Однако ни слова не было сказано насчет смерти первой жены – черт, да как же ее все-таки звали?!

И вдруг он сообразил, как. Ритой, конечно же! Лапку назвали в ее честь. Рита-старшая жива, определенно жива, а Инне об этом отлично известно. Иначе зачем бы она посылала Жеку с Киселем в Дубровный, узнавать о ее судьбе?

Действительно, зачем? Не проще ли было сказать Антону все как есть, они бы вместе позвонили в Дубровный и узнали…

О чем? Что эта самая Рита поехала к Антону? Навестить его и заодно, наверное, проведать дочку? Вполне законное желание, только вот какой вопрос: если она жива, почему они расстались? Ответ один: развелись. Ладно, дело обычное, но почему дочка живет с отцом?! Даже в той социально-бытовой отключке, в какой пребывал последнее время Дебрский, он не мог не понимать, что это ненормально, если после развода ребенка забирают у матери. И даже скрывают от девочки существование этой самой матери.

Или Рита-старшая была очень больна? К примеру, раком? И поскольку ей все равно уж как бы помирать, ребенка у нее забрали, пока Лапка маленькая и не помнит мать.

Но тогда Дебрский-прошлый не кто иной, как подлец. Он что, не мог подождать смерти жены, не увозить у нее ребенка?

Неприятно сознавать, что ты, пусть даже не совсем ты, а «прошлый», забытый – подлец, и Дебрский быстренько придумал себе (ему?) оправдание. Ведь Рита могла болеть не «благородным» раком, а какой-нибудь мерзкой гадостью: сифилисом там или СПИДом. Ох, наслушался он про все про это в больнице! Тогда понятно, почему у нее забрали Лапку, понятно, почему Антон не объявлялся бывшей теще. А ведь не исключено, что Рита и впрямь на пороге смерти, вот и поехала к Лапке проститься…

И куда подевалась? И какого черта вообще ехала, если они с мамашей не знали адреса Антона и даже его телефона? Что, Рита и сейчас еще бродит по улицам Нижнего, вглядываясь в лица? Или, не дай бог, болезнь ее доконала где-нибудь в подворотне, ее свезли в морг, как невостребованную, никому не нужную бомжиху…

Секундочку! Утри скупую мужскую слезу, Дебрский! Может быть, все гораздо проще? Может быть, Риту лишили родительских прав потому, что она была именно бомжихой? Пьяницей, бродяжкой, никудышной матерью? Не исполняла, наверное, своих обязанностей, валялась где-нибудь в углах, по вокзалам, а то и прямо на улице, может быть, в беседке во дворе…

Дебрский нахмурился.

Что еще за беседка во дворе? Откуда она приплыла в голову?

Подошел к окну, выглянул.

Никаких беседок в их дворе нету. Почему же вдруг возникли в памяти невнятные очертания какой-то беседки с лавочками внутри, скрюченная фигура неизвестного человека, запах «Тройного» одеколона…

Наверное, в прошлой жизни Дебрский не раз отыскивал бывшую жену по таким помойкам, вот и вспомнилось.

Нет. Тут что-то еще.

Он медленно отошел от окна – и вдруг заспешил на кухню. Почему-то показалось, что еще в прошлый раз он видел там нечто… как бы ключ к одной из многих дверей, за которыми заперта память.

Да, беседка, зловонная фигура на лавочке, бутылочка из-под «Тройного» одеколона, а еще запах… острый такой, кислый, противный…

Нет. Не вспомнить.

Надо постараться!

Зачем он вообще пришел на кухню?

Есть захотел? Ой, нет. Это воспоминание, которое топчется на краю памяти, словно пробует ногою тонкий ледок, из разряда тех, которые напрочь отбивают аппетит. Его сейчас вывернет наизнанку!

Подавляя спазм, Дебрский растерянно оглядел кухню – и вдруг рванул дверцу холодильника.

Вот то, что он искал! Баночка с грибами!

Открыл ее, вдохнул запах уксуса, показавшийся отвратительным… И внезапно, словно некая часть его прошлого была законсервирована здесь вместе с грибами, вспомнил беседку, и хмельную, грязную фигуру на лавочке, и себя в поношенной, вонючей, отвратительной одежде, и как он подсовывал своему собутыльнику баночку с грибами, твердя пьяным голосом:

– Грыбы… грыбы отседа… закусывай грыбочками!

Голос-то у него, может быть, и звучал пьяно, однако сам Антон при этом оставался трезвым, как стеклышко. В отличие от своего соседа… Его кличка была Голубец, точно! Фамилия Голубцов – значит, Голубец.

Антон должен был заставить его поесть этих отвратительных грибов – и заставил, напоив до беспамятства. Хотя прекрасно знал, что Голубец умрет, если съест такую протухшую гадость.

Но ведь именно это и нужно было Дебрскому! Он вспомнил это, да, но по-прежнему не помнил, зачем отравил Голубца.