— Ранняя весна — любимый медвежий сезон Эмметта, — продолжал я лекцию. — Гризли ещё только отходят от зимней спячки, поэтому они чрезвычайно раздражительны и никому не дают спуску. Как раз то, что надо.

Прошло семьдесят лет, а Эмметт по-прежнему мстил всем медведям за свой проигрыш в первой схватке.

— Конечно, нет ничего смешней разозлённого заспанного гризли, — согласилась Белла, торжественно кивнув головой.

Я опять прыснул. Лекция, как и ожидалось, не возымела действия. Не мог я постигнуть её спокойствия! Должно быть, оно напускное.

— Скажи мне, что ты на самом деле думаешь, пожалуйста, скажи!

— Пытаюсь представить себе это — и не могу, — сказала она, и на меж глазами у неё пролегла морщинка. — Как вы охотитесь на медведя без оружия?

— О, у нас есть оружие, — сказал я и оскалил все свои зубы в широченной сверкающей улыбке. Я ожидал, что она в ужасе отшатнётся, но она даже не вздрогнула и лишь неотрывно смотрела на меня. — Только такого оружия они не учитывали при написании законов об охоте. Если ты когда-нибудь видела по телевизору нападение медведя, то... манера охоты Эмметта точ-в-точь такая же.

Она бросила взгляд в сторону стола, где сидели мои родственники, и поёжилась.

Ну, теперь, похоже, дошло. И тут я принялся смеяться над самим собой, потому что другая часть моего существа жаждала, чтобы Белла оставалась в неведении.

Когда она сейчас смотрела на меня, то в её тёмных, широко раскрытых глазах можно было утонуть.

— А ты — ты тоже похож на медведя? — затаив дыхание спросила она.

— Больше на льва. Во всяком случае, так говорят. — Я с трудом сохранял бесстрастность. — Должно быть, наши предпочтения не случайны.

Уголки её губ слегка шевельнулись.

— Должно быть, — повторила она. Голова её склонилась набок, а глаза вдруг вспыхнули непреодолимым любопытством.

— Как бы мне хотелось это увидеть!

Чтобы представить себе этот кошмар, не нужны были видения Элис — достаточно было и простого воображения.

— Не может быть и речи! — рявкнул я.

Она отшатнулась. Её глаза — перепуганные и растерянные, не отрывались от меня.

Я тоже откинулся на спинку стула, желая отстраниться от неё как можно дальше. Она никогда этого не увидит. Или?.. Нет, она совсем не помогает мне сохранить ей жизнь!

— Слишком жуткое зрелище для меня? — допытывалась она. И хотя голос её звучал ровно, сердце неслось вскачь.

— Если бы только это! Я тогда показал бы тебе всё сегодня же ночью, — процедил я сквозь зубы. — Здоровая доза страха тебе бы никак не помешала, наоборот, вставила бы тебе мозги на место.

— Тогда почему? — неустрашимо настаивала она.

Я взглядом метал в неё молнии, в последней надежде хоть как-то устрашить несносную девчонку. Я сам испугался до дрожи — до того ясно представил себе, что может произойти, если Белла окажется на моём пути во время охоты...

А ей хоть бы что. В глазах её не было теперь и намёка на страх, только любопытство и нетерпение. Она ждала ответа.

Но наше время вышло.

— Потом, — отрезал я и вскочил. — Мы опаздываем!

Она оглянулась, сбитая с толку, словно забыла, что мы всего лишь были на большой перемене, в школьной столовой. Похоже, что она вообще думала, что мы не в школе, а в каком-то тихом, уютном местечке. Я прекрасно понимал её. Для меня самого исчезал весь мир, когда она была рядом.

Она тоже вскочила, чуть пошатнувшись, и закинула сумку на плечо.

— Хорошо, потом, — согласилась она. По тому, как она решительно сжала губы, я понял — она не отступится. Мне придётся отвечать.

12. Осложнения

Мы с Беллой молча шли в кабинет биологии. Я пытался сосредоточиться на девушке, идущей рядом, на том, что происходит здесь и сейчас, словом, на чём-то реальном и прочном, что прогнало бы лживые, бессмысленные видения Элис из моей головы.

Мы прошли мимо Анджелы Вебер. Она стояла на дорожке и разговаривала с мальчиком, с которым вместе ходила на тригонометрию. Я поверхностно просканировал её мозг, ожидая только очередного разочарования, и вдруг... Я поразился тому, как безысходно печальны были её мысли.

Ага, значит, всё-таки было кое-что, чего Анджеле хотелось. К сожалению, это нельзя было запаковать в подарочную бумагу и перевязать бантиком.

Пока я слушал мысли Анджелы, полные грусти и безнадёжности, на меня снизошло какое-то удивительное умиротворение. Чувство сродства наших умонастроений охватило меня. И хотя Анджела никогда бы не узнала об этом, но в этот момент я был на одной волне с этой доброй девушкой.

Мысль о том, что я не единственный, чья жизнь из-за любви превратилась в трагедию, странно утешала меня. Разбитые сердца были на каждом шагу.