Заключенный садится на ковер и все равно выкрикивает цену вопроса, просто говорит все, что аудитория уже сказала, а затем съедает половину еще одной медовой булочки, глядя сначала на табло, чтобы запомнить, а потом засыпает, когда на телевизоре возникает таблица настройки, которую его дядя называет флагом страны снов.

В темноте он просыпается от стука в дверь. Или от сотрясения двери. Он уверен, что одно из двух.

Через пару мгновений скрипит крыльцо, но дверь больше не движется.

Заключенный кладет пальцы на рукоятку, чтобы повернуть ее и открыть, посмотреть, что за шум, но потом вместо этого он садится на диван. Потому что он не делает никаких глупостей.

Пару минут спустя с одной стороны трейлера слышен звук рвущегося металла, словно открывается жестяная банка.

– Юбка, – говорит он голосом тети.

Она всегда вздувается на ветру.

Но этой ночью нет ветра.

Затем заключенный чувствует это ногами. Что-то ходит под трейлером, спина его трется о дно, словно он пытается составить план пола.

Нет, словно высматривает слабую точку. Ищет путь внутрь.

Заключенному приходится сглотнуть, чтобы сердце не выскочило.

Та свинья. Та свинья знает, что они пахнут ею. Теперь она пришла вынюхивать их. Днем заключенный понял бы, что это глупая мысль.

Словно он опять первоклашка. Это его дядя виноват, что он остался один. Это его тетя виновата, что уехала назад в Миссисипи.

Чтобы показать, как все неправильно здесь, что-то в действиях свиньи заставляет телевизор отключиться на несколько секунд. Когда тот снова включается, там уже не настроечная таблица, а одна из телевикторин.

Значит ли это, что уже утро?

Заключенный подтягивает ноги под себя, затем ступает с дивана на деревянный ящик, который, по словам его дяди, достаточно неплохой стол. Заключенный становится на него.

Снова слышится звук рвущегося металла, на сей раз прямо под гостиной. Заключенный вздрагивает, почти балансирует на ящике.

– Уходи, – громко говорит он.

Затем решетка вентиляции подогревателя под большим окном позади телевизора приподнимается, словно в попытке. Затем она внезапно вся вспучивается, наискось валится на ковер.

Теперь в ковре дыра. Черный прямоугольник.

Заключенный знает, что из темноты под трейлером на него смотрит глаз свиньи.

– Два девяносто девять, – говорит он, отвечая на викторину. Только чтобы слышать свой голос.

Цена 4 доллара 50 центов. Женщина из Миннеаполиса прыгает.

Теперь заключенный чувствует запах свиньи. Он слышит ее тяжелое дыхание.

На диване лежит половинка медовой булочки, которую он начал есть после обеда, ее глазурь вся в волосках.

Заключенный срывает с нее пластиковую обертку и швыряет в дыру.

Не попадает.

Заключенный ложится, тянется и толкает булочку, держа лицо как можно дальше.

Как раз когда она достигает края дыры, оттуда быстро высовывается морда и хватает ее.

С острыми зубами. Волчьими. На миг видны длинные рыжие волосы. Красивые рыжие волосы.

Заключенный поспешно залезает на ящик и стоит там, и сердце колотится по всему его телу, правая штанина теплая от мочи, дыхание застыло в горле.

В голове он считает дни до того, как кто-то откроет дверь и заберет его.

Так поступают все заключенные.

Глава 15

Взглянули агнцы горе

Мы не знаем, откуда мы пришли, потому что вервольфы не особо умеют записывать. Или оставлять хлебные крошки.

От этого киношки типа становятся правдой.

Может, так и есть, правда? Или было.

Даррен, конечно, никогда не верил в это.

Его теория происхождения вервольфов была унаследована от Деда. Если ему можно было верить, то он соврал, что ему было восемнадцать, чтобы попасть на Вторую мировую войну. То есть в шестнадцать лет однажды ночью под конец войны он проник сквозь вражеские линии. На четырех ногах.

Согласно его словам, Америка не выиграла бы войну без него, поскольку он рвал все глотки, какие мог, заставляя солдат «оси» [31] оглядываться, вместо того чтобы целиться из винтовок. Нацисты ненавидели его, они бомбили свои города всего лишь из-за слухов, что в них страшный Черный Волк.

Я не знал.

Я подозревал, что Даррен приукрасил эту историю. И в первую очередь она, вероятно, не была рассказана в таких черно-белых тонах.

Возможно, Дед и правда был на войне и действительно вернулся, конечно же – иначе не было б ни Даррена, ни Либби, ни меня. Годы – это истории, это годы между, перед отправкой наших отставших домой. Годы без единой фотографии, или бумаги, или газетной вырезки, чтобы эту историю подтвердить. Годы, в которые вервольфы могли бы летать на снарядах по всей Европе и, вероятно, взбираться на Эйфелеву башню и съесть «Мону Лизу» между убийствами, а затем получить папское благословение.