Слухи гласили, что монастырские, в полной уверенности в поддержке со стороны Габсбургов, не уступают ни в одном пункте, а на все доводы делегации выкладывают на стол пергаменты, в которых подтверждается, что спорный участок альпийских пастбищ и кусок леса, на который деревня претендует как на свой, всегда были монастырской собственностью, и они только из христианской любви к ближнему так долго позволяют жителям Швица пасти там скот и рубить дрова. Но все эти документы, как говорят люди, возникли в библиотеке монастыря и уже по одному этому не должны рассматриваться всерьёз; если в каком-то спорном деле читать умеет только одна сторона, а другая нет, тогда грамотный с чернильницей может утверждать всё, что захочет, ему никто не сможет доказать обратное. Я слушал, как Цюгер однажды язвительно сказал, что у князя-аббата наверняка есть в запасе пергамент, в котором князю-аббату приказано сделать своими подданными не только всю Землю, но и долину Швиц, и это скреплено печатью самого Господа Бога. Говорят, люди из делегации могли бы аргументировать сколько угодно, могли бы перечислять свои старинные права и обычаи хоть до издыхания, монастырских это не интересует, они обращаются с жителями Швица как с сопливыми мальчишками, так что те в конце концов без малейшего успеха бредут прочь, а монахи смеются им вслед.

Полубородый говорит, в конце концов, нет никакого различия, было ли это действительно так, или приблизительно так, или даже вообще по-другому, слухи и не должны быть истинными, чтобы оказать действие, достаточно того, чтобы им верили. Если бы можно было убедить людей, что делать кучки где попало исцеляет от всех недугов, то Придурок Верни давно бы уже был богатым лекарем и большие учёные прислушивались бы к его мудрости. Если история хорошо подходит к тому, что люди и так думали, тогда в неё поверят так крепко, будто ангел с неба нашептал её в ухо каждому по отдельности. В нашем случае слух нравится людям особенно, потому что он им позволяет проклинать монастырь; людям удобно, когда у них есть враг, это упорядочивает мир: здесь наши, там чужие.

Окончательное доказательство того, что все в эти слухи верят, я получил в ночь на святого Сильвестра. Когда по обычаю прогоняли демонов зимы щелчками кнута, молодые мужчины не кричали, как бывает каждый год, «Нахтальб!», или «Тоггель!», или ещё какое-нибудь имя злого духа, который должен был исчезнуть, а отовсюду только и слышалось: «Йоханн фон Шванден!» Вместо духов зимы теперь был князь-аббат, которого они хотели изгнать из страны, в сильвестерском бичевании ещё только языком, а завтра погонят дубинами и навозными вилами. Как раз в ночь Богоявления они и собирались податься в Айнзидельн, но не молиться и не только парни из нашей деревни, а очень многие. Что именно должно было там произойти, никто не знал, но они уже считали монастырские деньги, которые хотели заполучить себе в мешок. В звене Поли каждый по отдельности собирался убить больше монахов, чем их было во всём монастыре.

Дядя Алисий, конечно, хотел быть предводителем, лишь бы показать фон Хомбергу, которым когда-то так восхищался, а теперь он презирал его как предателя. Деревенские сговорились собраться на Висельной горе недалеко от Айнзидельна, лобном месте, где было даже колесо для колесования. В монастыре монахи поговаривали, что там ночами скитаются духи обезглавленных и колесованных, но это, кажется, никого не пугало.

Неудачно так совпало, что Гени был в Швице, а не дома, он единственный мог бы воспрепятствовать делу. Или не мог бы; Полубородый считает, что бунт – как горный обвал, если уж один камень покатился, ничего не удержать. От такого чужака, как он, никто не ожидает участия в нападении, а сам я благодарю Бога, что я для них слишком нюня, чтобы быть посвящённым в их планы. То есть я ничего не должен был об этом знать. Дядя Алисий от собственной важности до сих пор про меня не вспомнил, но когда они двинутся, он спохватится, я уверен, приказать мне идти с ними. А меня нет, потому что я уже в пути к Штоффелю, и никто не видел, как я уходил. В таком деле я просто не хочу участвовать.

<p>Пятьдесят третья глава, в которой Себи не удалось уклониться</p>

Я действительно жалкий трусишка. У меня не хватило мужества, даже чтобы по-настоящему струсить. Ведь из деревни я убежал, не желая стать частью того, что должно было произойти в Айнзидельне, и вот я всё-таки участвую. Я не посмел возразить кузнецу Штоффелю, потому что просто боюсь его, так сильно он переменился. Господин капеллан однажды рассказывал про чёрта, что тот ходит как ревущий лев и ищет, кого бы проглотить, вот его-то мне и напомнил Штоффель. Святой Иероним знал бы, как вытащить занозу из лапы дикого животного, но я не святой.

Наверное, в план моей жизни вписано, что я должен быть там при этом нападении; даже если бы я бежал от этого события на край света, мне бы это не помогло.