Читаем Полтора года полностью

Другая бы на эти слова, знаешь, как? Хоть Сенсу возьми. Эта бы в момент за дверь выставила. «Ты что это себе позволяешь!» Ирэн так никогда. Вот, например, ее кто из девчонок сильно расстроит, она виду не подаст. Пальцы сцепит, сама бледная сделается и молчит.

Вот и сейчас. Я сказала, молчит. Но от моих слов, вижу, не расстроилась, интересно ей, что дальше скажу.

— Правду сказать, я бы к вам не пошла. Я б к директору, к Борис Федоровичу пошла бы. Так он, говорят, уехал.

— Да, — говорит, — верно, уехал. Но ненадолго. Может, тебе имеет смысл подождать?

— Смысл есть, да времени нету.

Ну не стала я ее больше морочить. Она рукой щеку подперла, слушает. И вот как тебе ее лицо описать? Она сначала серьезная слушала, а потом ей вдруг чего-то весело стало. Или вот как скажу: вот будто у нее там внутри лампочку электрическую зажгли, и все лицо засветилось. И такое меня, Валера, зло взяло. Вот, значит, ты какая! «Машенька, Машенька», а как до дела дошло, смешно ей на эту Машеньку. Я повернулась и пошла.

— Что же ты, — говорит, — я же еще ничего не сказала.

— А я и так знаю. Не дадите вы ей переписку. Не так разве?

— Пока ничего не могу сказать. Для этого мне надо…

Не стала я слушать, чего ей там надо. Дура была, что пошла.

На том, Валера, кончаю, велят книжки складывать.

Вчера мы с Е. Д. возвращались домой вместе. Любимый город неохотно раскошеливается на уличное освещение, больше полагаясь на самих граждан. Но сегодня граждане, видно, улеглись пораньше. Окна не светились. Впрочем, было уже поздно. Мы с Е. Д. задержались дольше обычного. Так и не дождавшись автобуса, отправились пешком.

Было тихо и темно. Как в поле без луны. В лицо дул легкий, совсем не осенний ветер, он тоже пахнул не городом, а полем. На душе было покойно. Кажется, в первый раз с того утра, когда Майка вернулась из больницы. В группе с тех пор никаких происшествий. Стучу по крышке стола. Есть ли более надежный способ оградить себя от превратностей судьбы!

Девочки поначалу принялись было расспрашивать Майку, как да что. Но она отвечала так неохотно, что они отступились. Притихшая и вялая, она бродит одна. Я старалась, насколько возможно в наших условиях, не упускать ее из виду. И вот как-то заметила, что она крутится возле одной новенькой. Вечером, затиснув ту в угол, она чего-то добивалась от нее. Я развела их в разные стороны. И с облегчением (и с некоторой грустью) подумала: Майка становится Майкой. Я уже боялась, не слишком ли ее пришибло то, что с ней стряслось.

Ну что еще за эти последние дни?

Ко мне заходила Венера! Разговор о Маше-Герасиме. Ну что на это сказать? Венера — человек.

Я и сама думала, как быть с Машей. С неделю назад написала ее матери, попросила рассказать, что собой представляет этот стойкий молодой человек, который не отступается от ее дочки. Вот жду ответа. Потом предстоит разговор с Б. Ф. Без него такие дела не решаются.

А сейчас возвращаюсь к Е. Д.

Итак, мы шли с ней по нашему милому темному городу, и я очень любила ее. И жалела. Да, как ни странно, я иногда очень ее жалею, и тогда мне хочется сказать: милая, дорогая, голубушка, да уходите вы отсюда!.. Нет, вовсе не потому, что я так уж пекусь об училище — у нас есть воспитатели, которые справляются ничуть не успешней ее. Она по крайней мере добра, сердечна, этого не отнимешь. Я не говорю, потому что боюсь — не поймет, обидится, расстроится. Меньше всего я хочу огорчать ее.

Вот сейчас вспомнила. Так же, вдвоем, мы шли с ней по городу — она провожала меня домой после елки, за мной некому было зайти. Это было в тот несчастный год, когда от нас ушла мама, а папа от горя и недоумения стал неумело попивать. Не знаю, чем бы это закончилось для нас с ним, но, к счастью, он довольно быстро пришел в себя.

Вспоминаю то время. Е. Д. часто приходит к нам, она варит суп, моет мне голову. Потом является папа, иногда навеселе. Мне неловко, я боюсь, что она заметит. Но она все такая же. А я вижу, она прекрасно все заметила и поняла. Просто очень хорошо притворяется. И я тоже делаю вид, что не заметила, что она заметила. И папа, хотя и выпил, тоже все отлично понимает. И так все трое мы притворяемся. И мне уже хочется, чтобы она поскорей ушла.

Вот сейчас, через столько лет, я сформулировала то, что чувствовала и понимала я, восьмилетняя. Дети много чувствуют тонко и точно. Даже совсем маленькие. Меня всегда поражало, например, как безошибочно определяет возраст человека ребенок, почти младенец. Он еще только учится говорить. Но вот перед ним старая женщина. «Баба», говорит он. А ведь никогда не назовет так молодую. Что же удивляться восьмилетним мудрецам!

Когда учительница уходит, я говорю папе:

— Она хорошая!

— А я разве сказал, что плохая?

— Она хорошая, — упрямо повторяю я.

Она хорошая, говорю я и сейчас. Но зачем, зачем она оставила свои начальные классы и пошла сюда, в это училище!

…Она, видимо, устала, и я приноравливаюсь к ее замедлившемуся шагу. И голос у нее тоже усталый. Неведомым путем и она вернулась в то давнее время.

— Ира, а как твое сердце?