Читаем Полтора года полностью

Однажды я случайно наткнулась на мамин старый шарфик. Я запрятала его подальше. А когда папа ушел, вытащила его и все вдыхала его запах — шарфик пахнул мамой. Когда я оставалась одна, я часто доставала его, обматывала вокруг шеи и сидела так долго-долго. А однажды схватила ножницы и изрезала его!

Не из-за того ли далекого горького моего одиночества меня (такую благополучную сегодня) потянуло к этим обездоленным? Чем-то они были мне сродни? И не оттуда ли моя чрезмерная, как настаивают иные мои друзья, сосредоточенность на собственных переживаниях? И еще многое, чего я в себе не люблю?..

Но стоп! Хватит о себе. Возвращаюсь к девчонкам.

Я не могла рассказать им о Гришиных подвигах. Я не знаю, были ли они, если не считать, что подвигом была сама его жизнь. Я просто рассказала о мальчике сороковых годов им, девочкам восьмидесятых. Я хотела, чтобы они представили себе его живого. Вот он поднялся со школьной парты и пошел на войну. И о его матери, навек потрясенной войной, которая окончилась четыре десятилетия назад, а для нее не кончится никогда.

А думала я еще о его детях. О его прекрасных детях, которые не родились. И он не передал им тех высоких душевных качеств, которыми был наделен, которые шли из глубины его рода, из глубины времени. И вот оборвалась эта цепь, и никакими силами ее не соединить, не продолжить.

На этот раз я к ним не примеривалась. Я говорила то, что думала, и теми словами, какими думала. Мне казалось, они меня понимают…

Потом я шла по пустынным поздним улицам и думала о них. Нет, я вовсе не рассчитывала, что эта история должна пронзить им душу. То, что трогает меня, совсем не непременно должно умилять их. Иногда мне кажется, что хотя нас не разделяет и десяти лет, мы с ними — разные поколения, в чем-то я ближе к тем, которые отстоят от меня почти на полвека. К тому же Грише. К моему отцу, который не успел хлебнуть войны. Даже к деду, который с нее не вернулся… А может, все дело в разнице воспитания, среды, условий жизни? И окажись я или любая из нас, воспитателей, на месте какой-нибудь моей Майки или Тамары, из нас могло бы вылупиться примерно то же самое?

Однажды я высказала это предположение на каком-то нашем совещании. В ответ на выступление Лидии Артамоновны (в просторечии Артамоши). В ее словах прозвучало не просто высокомерие, неуважение к тем, кого она воспитывает (уважать их, правда, трудновато), а презрение: она явно относила их к людям иной, низшей породы. И вот тут я и высказалась. Артамоша оскорбленно пожала плечами. Остальные, мне показалось, призадумались. Б. Ф. был непроницаем…

Итак, я брела домой и думала о них, о своих девчонках. О том, что в конце концов, какие бы они ни были, они тоже часть народа и что-то главное, общее для нас с ними, для всех, должны бы воспринимать так же, как я, как все. И поэтому завтра они, может быть, будут немножко, чуть-чуть иными? Крошечный шажок вперед?

А наутро я отворила дверь и чуть не задохнулась от мерзкого запаха застоявшегося табачного дыма.

Я стояла в дверях. Они все обернулись ко мне, застыв в том положении, в каком застал их мой приход (они стелили постели). Я молчала. Это не было педагогическим приемом. Я просто не могла говорить. Физически. Сейчас меня можно было положить под пресс, и все равно не удалось бы выжать ни слова. Так со мной бывает нечасто, но всегда, когда я ошарашена, обескуражена. Если бы не вчерашний вечерний разговор, я, наверно, отнеслась бы к этому иначе, легче. ЧП, конечно, но не катастрофа же.

Они молча смотрели на меня. Наконец я выдавила из себя:

— Откройте форточки, дышать же нечем.

Они все, сколько их было, кинулись к окнам.

Если бы мне не было доподлинно известно, что Венера не курит, я подумала бы: ее затея. Слишком уж злорадно поблескивали ее цыганские зенки. То, что она не курит, я узнала от нее же самой, в наш первый разговор. Она не собиралась исповедоваться, просто к слову пришлось. Но если не курит — зачем же?! Ублажить девчонок? Это при ее-то пренебрежительном к ним отношении!.. Тогда кто же? Тамара? Вполне возможно. Если бы не одно обстоятельство: сигареты розданы щедрой рукой. Эта скорей припрятала бы и посасывала втихомолку. Я могла бы назвать и другие имена. Но разве дело в том, кто? Все — вот моя печаль.

В коридоре меня нагнала Веля, осторожно тронула за рукав.

— Я не курила, — тихо сказала она.

— Что так? Охоты не было?

— Была. Очень.

— Тогда в чем же дело?

— Так.

Я допускала, что курили не все. Конечно — Даша. Наверно — Оля Немирова. Возможно, вторая Оля, Лида… Но Веля: Я помнила одно ее признание: «Вот что хотите, а это не брошу. Мне даже во сне снится: вот закуриваю, тяну, тяну, а не тянется».

Я положила руку ей на плечо. Она слегка приподняла плечо, чтобы лучше чувствовать мою руку.

Это было единственное, что хоть немного утешило меня за весь этот длиннющий день.