Читаем Polska полностью

Паровоз дал очень длинный гудок, и "прощай неволя!" — если бы я писал о пребывании в Польше сорок лет назад, то только так и мог бы сказать о своём прощании с Польшей. Вот так мне нужно было писать от начала и до конца, а не позволять себе всякие там отступления в ненужных направлениях! Что поделать, такой дар, как прозрение, даётся свыше, приобрести его невозможно. Это давно и без меня известно. Истинные "патриоты" со мной не согласятся: "кроме дара должна быть горячая любовь к родине" Проживи я ещё год в Польше, то о какой "любви к родине" можно было с меня спросить? Затеряйся я в Польше, то "свое житие" в монастыре времён оккупации, писал бы на польском языке и меня мало бы кто понимал: с чего это полек пишет о каком-то монастыре в "стране советов"? Бессмертная наша поговорка "худа без добра не бывает!" права?

Замечание не к месту: отец не хотел покидать Польшу. Об этом уже говорил. Причин, по которым он не хотел возвращаться на восток, хватало, и главная была такова: коллаборационист! Вторая, но уже приятная: Польша не знала жизни в "социалистическом раю", ей это ещё предстояло отведать, а пока наслаждалась рыночной жизнью в полную силу. Что это такое — отец хорошо знал не понаслышке, он "погряз" в рыночных отношениях с врагами за два года оккупации, и Польша стала для него не менее родным домом, чем родина далеко на востоке. "Карась в пруду"

Я полюбил Люблин в первое свободное путешествие. Люблю его и до сего дня, и остаться для меня в этом городе было бы так же естественно, как и отцу. У меня было больше привязанностей к городу, чем у отца, у меня был ручей с рыбками и труба с вытекавшей из неё чистой водой. И лягушка, моя подруга, стойко вынесшая агрессию советского офицера, у которого была масса звёздочек на погонах.

Только в семидесятипятилетний юбилей сестры я задал вопрос:

— Что ты думала тогда о возможности остаться в Польше?

— Меня мучил страх: как я буду учиться? Я же не знаю польского языка.

Я не спрашивал отца о войне в свои молодые годы. Чего спрашивать, всё и так понятно: вот тебе враги, а вот — друзья. В какую графу был вписан отец — этого я не мог понять до того момента, пока не научился читать, а научившись — не прочитал массу книг о зверствах оккупантов. Какие могут быть сомнения о родном отце? Какие ревизии прошлого? Потом оказалось, что не всё так ясно и понятно, как нам пели в прошлом. Появился первый "исторический" туман, потом этот туман стал густеть, и к настоящему времени мы уверенно в нём плутаем. Дело дошло до того, что "кое-где и кое-кто" вообще говорят ужасные вещи о том, что де "война замышлялась нашими "вождями" как освободительная для трудящихся Европы от гнёта капитализма", но что наши враги, как всегда, оказались умнее, дальновиднее и ударили первыми. И тогда-то от великой нужды "освободительную войну для трудящихся Европы" срочно пришлось переделывать в "отечественную" для себя. Вместо войны для них началась война для нас, и мы оказались в центре собственной поговорки: "пошли по шерсть, а вернулись стриженными" До сего времени понять не можем: кого прошлая война наиболее сильно "оболванила": победителей или побеждённых? Как всегда, только враги могут заявлять, что "ничего, кроме победы, у нас к настоящему времени нет" Худо другое: число граждан, верящих в злобные измышления наших врагов, увеличивается. В графу "очевидное" каждый может вписать то, что ему больше по душе. В этом преимущество демократии.

И немного о врагах: кто кому был большим врагом в Большой Войне? Немцы — нам, или мы — немцам? Это предстоит выяснить будущим историкам о прошлой войне. О той самой… Все последующие наши войны уже описаны и поняты, а вот древня и жестокая вся в "белых пятнах"

Когда мы пересекли границу Полонии с советским союзом — этого я не знаю и страшно жалею. Хотя, что мне в этом? Хотелось "уважить" "Фонд Заглатывания и Примирения" точным ответом на заданные мне вопросы, не более. Пересёк — ну и ладно!

И опять станции — стоянки — рывки локомотива — станции. Ночные толчки и рывки со стороны "тягла" были ещё ужаснее, чем при нашем побеге на запад. Чувствовалось, что поездные бригады были в доску советскими, и думается, что вся эта грубость творилась ими в удовольствие:

— а, немецкие прихвостни, суки паршивые, домой вас везти!? Довезём, но хотя бы малость вам кровя попортим! Чем смогём! Бей!

Особенно старались ночью: толчки и удары были такими сильными, что люди падали с верхних ярусов теплушечных нар. Сейчас мне думается, что работники дороги уже тогда пили, но из закуски у них был один "патриотизм". Великая наша смесь, с помощью которой мы всегда совершали чудеса!

Станции были забиты эшелонами: война продолжалась, и на запад везли военную технику под брезентами. Эшелон с возвращавшимися "перемещёнными лицами" имел очень много общего с путающейся под ногами кошкой.

Ничего не помню из того, сколько мы добирались до "края родного", но добрались.