Читаем Polska полностью

Вся последующая советская жизнь не позволяла приехать в польский город Люблин. Отыскать госпиталь, увитый от земли до крыши плющом и поклониться до земли его служительницам и служителям. Однажды, при воспоминаниях о "тифозных" днях, как-то появилась "дополнительная", к основной теме не относящаяся, мысль: как и почему приходят служить Богу? От страха перед "тем светом", или от любви к людям?

Монахини госпиталя ничего не боялись. Любили меня, дохлого и тифозного, и такую любовь, без единого слова, мысленно, на уровне душ, внушили, что и я должен подать горшок ещё большему, чем сам, страдальцу. Каюсь: был нетерпим к слабости младшего засранца в палате, но эта нетерпимость, как ни странно, делала меня выносливее. Всё очень просто: если ты кого-то порицаешь за слабость, то в таком случае будь сам сильным! Забудь о своей слабости! Как всё удивительно устроено в этом мире! Благодарен тому юному засранцу: он своей слабостью поднимал меня, заставлял двигаться, укреплял и делал сильнее! Вдохновлял на совершение добра! Всё верно: в палатах с тяжёлыми больными рядом нужно класть таких, кто сам недавно встал на ноги. Чем скорее поднимешься с "одра болезни" — тем скорее выйдешь на "своих двоих" из лечебного учреждения, и каким путём ты к этому придёшь — не важно.

А слабость была страшная: более минуты я не мог держаться на ногах, тянуло перейти в горизонтальное положение и упасть где угодно, и на что придётся! Хоть на острые камни!

Польский мальчик! Сегодня мы с тобой старые. Прости точно такого же мальчика из России, если он тебя поносил плохими словами в прекрасные времена лечения в госпитале! Прости соседа по палате в католическом госпитале твоего города: нам пора собираться в вечность. Мы с тобой родственники уже потому, что оба были "тифозниками", и только одного этого обстоятельства для родства вполне хватает.

Я не оговорился: дни лечения в госпитале были прекрасными!

Работники госпиталя отогнали смерть, и я поправлялся. В который раз?

Не могу сказать, в какую ночь пребывания в святой обители, почему-то проснулся. Такого ранее не было, и все прошлые ночи я спал, "как убитый". Но сейчас лежал с открытыми глазами, и они у меня были такими, будто и не спал. Такое бывало и раньше, и знал, что "взбодрить" меня мог только гул авиационных моторов! Только работающие авиационные моторы за доли секунды придавали "бодрость" моим глазам, какими бы сонными они до этого не были! Ночь для всех была тихой, причины для тревоги отсутствовали, и только этот дохлый русский "прибор" зафиксировал далёкий гул авиационных моторов. Или он проснулся, чтобы справить малую нужду? Да, нет, на горшок не хотелось… Тогда что!? Лежал на спине, не спал и слушал ночь.

Великий дар, или искусство: уметь слушать ночь? Этому в войну обучились очень многие и быстро. Насколько — сказать не могу, таким "даром" война всех, кому было больше пяти лет, одаривала. Короче: чем моложе был обучаемый — тем лучше он усваивал "уроки войны"

Слух как работает? Ударили тебя по перепонкам децибелами взрыва какого-либо устройства с начинкой из тротила — ты что-то понял и запомнил, нет ударов — нет и волнений. Но если напрячь слух? Если усилием переключиться на "прослушку" далёкого и главного "голоса войны" — работы авиационных моторов? Их звуки слышал в любом состоянии и в любое время суток. Сегодня думается, что сознанием я тогда не отключался ни на секунду от "родных и любимых" звуков, не забывал их. "Мирных и добрых" звуков. Вот он, незабываемый, с натугой работающих, гул авиационных моторов! Здравствуй, родной! Я был тоньше на них настроен, чем служительницы госпиталя: они появились в палате тогда, когда для меня авиационные моторы во всю гудели! Нянечек было трое, они нас вытаскивали из тёплых кроватей, кутали в одеяла, повторяя при этом много раз непонятные слова:

— Иезус Кристус! Матка Боска Ченстоховска! — слова-то я запомнил, а вот что это были за слова — выяснил только в тридцать лет. Какой я умный!

Нового ничего не открою, если скажу, что все недоразумения между людьми разных стран происходят от незнания языка. При следующих налётах родной советской авиации всячески пытался объяснить святым женщинам, что весь этот авиационный шум не стоит того, чтобы я менял тёплую и чистую постель на простое одеяло и прохладный громадный подвал под госпиталем. Не мог объяснить святым женщинам, что свою порцию бомбовой "благодати" я получил в другом месте, не "разумел польской мови", поэтому и не мог сказать, что бомбы не имеют привычки дважды падать на одну цель. А сели так, то и святая обитель, коя вытащила меня с "того света", не получит ни единого устройства с начинкой из тротила: я в ней нахожусь! Место святое, доброе, так почему оно должно страдать!? Не упадёт ни единая бомба на обитель сию! — не мог я так говорить и думать тогда, но почему-то ничего не боялся! Скромный русский мальчик попал к ним на излечение, правда?