Читаем Полководец полностью

— Ваня, я вот все думаю. Ить тебе на решение веча по большому счету начхать с высокой колокольни. Эвон в прошлую весну взял и намылил холку шведу. Да так знатно, что он по сию пору обходит нас стороной. Два месяца назад вывел свою дружину к границе, а Карл даже носом не повел. Словно и нет Пскова.

— Ты это к чему, Ефим Ильич? — покосившись на идущего рядом боярина, спросил Карпов.

Мало ли что Пятницкий к нему без отчества. На секундочку, он вдвое старше его будет. Случится, так и нагоняй даст. И если по делу, то молодой боярин только почешется. Ну еще и осмотрится вокруг, не видел ли кто ту выволочку. А о том, чтобы поднять руку на Пятницкого, и мысли не возникнет. Вот такие у них сложились отношения, едва ли не родственные.

— А к тому, что не понимаю, отчего ты не направил свою дружину и не занял Великие Луки. Чай, тысячник тамошний и град сдал бы без противления, и на верность присягнул бы скоренько. И Карл не стал бы вязаться в драку, где твои солдатики. Это я тебе точно говорю.

— Нет, Ефим Ильич, мне такой радости и даром не надо. Столкнуться с Карлом я не боюсь. Пободаемся еще. Касаемо же самих новгородцев, тут все куда сложнее. Вот коли они сами прислали бы просьбу о том, чтобы Псков взял их под свою руку, то дело иное. Сами пришли, а не мы воспользовались трудным моментом и подгребли их под себя. Возьми Николая. Кто он для новгородцев, Архангельска, Северного Урала и Сибири? Заступник! Не он полез к ним. Они к нему на поклон пошли, дабы взял он их под сень крыльев двуглавого орла.

— Но со шведом ведь воевать не стал.

— Не стал. Потому как сил на то не достало. Не слышал разве, турецкий султан опять войной грозится? Почитай, вся армия на южные рубежи отправилась.

— Хм… Складно оно все как-то получилось. Сколько уж лет Москва увещеваниями склоняла Новгород и Псков. А тут пришла война, и русский царь разом отхватил огромный кус.

— Хочешь сказать, Николай сговорился с Карлом? — Иван даже остановился, вперив внимательный взгляд в старшего товарища.

— Да бог с тобой, — отмахнулся боярин. — И мысли такой не было. Но вот мнится мне, что помочь братьям по крови и вере Николай все же мог.

— Угу. То есть его за глаза помоями поливают, в лицо плюют, выставляя против него свое войско, пусть и на своей земле. И это когда его сестра была в опасности. А царь, значит, утрется и, позабыв обиды, поведет полки в заступничество за таких вот добрых соседей.

— Кхм. Но ведь союзники, — покряхтев, смущенно выдал Пятницкий.

— А я вот не помню, чтобы у Москвы с Псковом и Новгородом были какие иные договоренности, кроме торговых, — возразил Иван.

— Тоже верно. Но все одно, как-то уж вовремя и гладко, — сделав неопределенный жест, закончил боярин.

— Согласен. И рад, что на русском престоле сидит разумный и прозорливый царь. Нам от этого в будущем только польза, — высказал свое мнение Иван.

— Ну, может, ты и прав, вот только общая граница нам не помешала бы. Или так уверен в своей дружине?

— И буду еще больше уверен с каждым днем, что нам даст Карл. А он даст. Войска уж перебрасывает в Лифляндию. Он-то думает, что пока будет Августа воевать, наша мошна поиздержится. А она не столь уж и худосочна.

— Не надорвешься? Эвон сколько взвалил на свои плечи. И школы, и училища, и госпиталь, и много чего еще иного.

— Выдюжу, Ефим Ильич. Ты ведь знаешь, мне для счастья много не надо. Нет золотых и серебряных блюд, так я из деревянной миски поснедаю. А ради цели, что перед собой поставил, последнее отдам.

— А детки как же? Сын у тебя растет.

— А что детки? Я-то ничего не пожалею, да батюшка не станет все спускать до последнего. Так что даст пригляд внукам.

— Ну-ну, — огладил бороду боярин. — А что там у тебя с беженцами? Признаться, когда ты в прошлом году скупал землю, я все диву давался, к чему тебе столько-то. Да еще и пустующей.

— А что с беженцами? Принимаю и размещаю. Тех, кто желает пахать землицу, селю в деревеньках, снабжаю инвентарем, живностью, семенами и продовольствием на прокорм до нового урожая. Тех, кто опасается какой каверзы или не желает садиться на землю без мужиков, определяю на житье в общих домах. В основном это бабы да девки. Ну и обучаю их профессии, предоставляю работу. У меня нынче ткацких да суконных мануфактур четыре. Сукна и парусины столько выделывают, что приходится затылок чесать, куда все это пристроить.

— И сколько уже вышло народу?

— Уж тысяч десять. И люди продолжают идти. Несладко им под шведом-то. Хватает и тех, кого мои дружинники выводят.

— Суешься, стало быть, на вражью территорию?

— Лешакам практика нужна. Вот они и учатся, — пояснил Иван.

— Хм. Иван, а что, если, скажем, я захочу часть новгородцев пристроить на своих землях?

— Не пойдет, Ефим Ильич.

— Отчего же? Думаешь, похолоплю? Так я не меньше твоего о благе Пскова пекусь. И так же смогу честь по чести заем предоставить инвентарем и остальным.

— Не в этом дело. Просто я всех мужиков от восемнадцати и до сорока в полки призываю. Зачастую остаются бабы да дети. Ну какие из них землепашцы?

— Но у тебя ведь пашут?

— Пашут. Но, опять же, как. Я их свожу в совхозы…