Читаем Полиция полностью

Гуннар Хаген на мгновение закрыл глаза и прислушался к музыке. Думать ему не хотелось, но мысли приходили. О том, что дело завершено, все закончилось и то, что нужно было похоронить, уже похоронено. Но все же оставалось еще одно дело, которое он не мог предать забвению, не мог похоронить. То дело, о котором он пока никому не сказал. Не сказал, потому что теперь эту информацию никак нельзя было использовать. Слова, которые Асаев произнес хриплым шепотом в те секунды, что Хаген провел с ним в тот день в больнице: «Что ты предложишь мне, если я предложу тебе дать показания против Изабеллы Скёйен?» И еще: «Я не знаю, с кем именно, но знаю, что она сотрудничала даже с кем-то из высоких полицейских чинов».

Мертвое эхо мертвого человека. Бездоказательные утверждения, которые принесли бы больше вреда, чем пользы, если бы полиция начала преследовать Исабеллу Скёйен, особенно сейчас, когда она и так вышла из игры.

И Хаген оставил информацию при себе.

Он собирался и впредь держать ее при себе.

Как Антон Миттет держал при себе информацию о той чертовой дубинке.

Решение было принято, но он по-прежнему не мог спать по ночам.

«Я не знаю, с кем именно, но знаю, что она сотрудничала даже с кем-то из высоких полицейских чинов».

Гуннар Хаген снова открыл глаза.

Он медленно оглядел собравшихся.

Трульс Бернтсен сидел, открыв окно своей «сузуки-витары», чтобы слышать органную музыку из церкви. С безоблачного неба светило солнце. Жарко и мерзко. Ему никогда не нравилось в Уппсале. Одна шпана. Драки. Конечно, не столько, как на улице Хаусманна. К счастью, его представления были хуже действительности. В больнице Микаэль сказал ему, что поскольку он всегда был страшным, то неважно, насколько изуродовано его лицо, и еще спросил, может ли сотрясение мозга иметь серьезные последствия для человека, у которого нет мозга?

Конечно, он хотел пошутить, и Трульс попытался рассмеяться своим хрюкающим смехом, чтобы показать, что оценил шутку, но раскрошенная челюсть и сломанный нос слишком болели.

Он до сих пор принимал сильные обезболивающие, голова его была заклеена большими пластырями, и ему, естественно, еще не разрешали водить машину, но как же ему быть? Не мог же он просто сидеть дома и ждать, когда пройдут головокружение и раны. Даже Меган Фокс наскучила ему, а кроме того, доктор вообще не разрешил ему смотреть телевизор. Поэтому он с тем же успехом мог сидеть здесь. В машине у церкви, чтобы… чтобы что? Чтобы продемонстрировать свое уважение человеку, которого он никогда не уважал? Сделать пустой жест для чертова идиота, который, не думая о себе, спасал жизнь человеку, которого очень хотел бы видеть мертвым, мертвым, мертвым? Черт, если бы Трульс Бернтсен знал! Но он знал лишь, что вернется на работу, как только поправится. И тогда этот город снова будет принадлежать ему.

Ракель вдыхала и выдыхала. Ее пальцы, сжимавшие букет цветов, покрылись холодным потом. Она смотрела на дверь и думала о людях, собравшихся за ней. Друзья, родственники, знакомые. Священник. Не то чтобы их было очень много, но они ждали. Не могли начать без нее.

— Обещаешь не плакать? — спросил Олег.

— Нет, — сказала она, быстро улыбнулась и погладила его по щеке.

Он стал таким высоким. Таким красивым. Он возвышался над нею. Ей пришлось купить ему темный костюм, и только когда в магазине начали снимать с Олега мерки, она поняла, что ее собственный сын скоро дорастет до 193 сантиметров Харри. Она вздохнула.

— Нам надо идти туда, — сказала она, просовывая руку под локоть Олега.

Олег открыл дверь, церковный служитель, стоявший с другой стороны двери, кивнул ему, и они пошли по центральному проходу. И когда Ракель смотрела на лица, повернувшиеся в ее сторону, она чувствовала, как вся нервозность исчезает. Это была не ее идея, она была против, но Олегу в конце концов удалось ее уговорить. Он считал, будет правильно, если все закончится именно так. Он употребил как раз это слово: закончится. Но разве все это не было прежде всего началом? Началом новой главы в их жизни? Во всяком случае, ей казалось именно так. И ей по-прежнему казалось правильным находиться здесь и сейчас.

Ракель почувствовала, как по ее лицу расползается улыбка. Она улыбалась всем остальным улыбающимся лицам. И на какой-то миг ей подумалось, что если они или она сама станут растягивать рот еще шире, то все может пойти прахом. И мысль об этом, о звуке рвущихся лиц, которая должна была заставить ее вздрогнуть, отозвалась бурчанием в животе. «Не смейся, — приказала она самой себе. — Не сейчас». Видимо, Олег, который до сих пор думал только о том, чтобы шагать в такт звукам органа, ощутил исходящие от нее вибрации. Она украдкой посмотрела на него и поймала его удивленный предостерегающий взгляд. Но он быстро отвел глаза, потому что заметил, что его мать вот-вот рассмеется. Здесь и сейчас. И это показалось ему настолько неподходящим, что он сам чуть не начал смеяться.

Чтобы подумать о чем-нибудь другом, о том, что должно было произойти, о серьезности момента, она остановила взгляд на том, кто ждал ее у алтаря. Харри. В черном.