Читаем Полигон смерти полностью

Военные специалисты считают (условно, конечно), что местность по пути движения облака, где выпадают более крупные радиоактивные частицы, является ближним следом заражения. Той территории полигона, которая свободна от людей, с учетом всей его площади (диаметром двадцать километров), вполне достаточно для ближнего следа. А дальний след, как доказано исследователями, не влияет на боеспособность личного состава.

Радиоактивное облако первоначально представляет собой смесь около восьмидесяти изотопов тридцати пяти химических элементов. Здесь все зависит от ядерного вещества и времени после взрыва. Нельзя было однозначно предсказать последствия взрыва. На то и проводились испытания, чтобы ученые проверяли качество начинки "изделия". Что касается наведенной радиации, то за пределами полигона этого явления не наблюдалось, хотя частицы грунта после взрыва разносятся облаком на километры.

Радиус смертельно опасного заражения района взрыва составляет лишь несколько километров. Заражается местность в сторону движения ветра. Вначале радиоактивность достигает дозы смертельно опасной. Но через шесть - семь часов она будет в десять раз, через двое суток - в сто раз меньше интенсивного выпадения осколков из радиоактивного облака, где уровень заражения может быть до сотен рентген. В таком районе и оказались однажды москвичи из киногруппы в границах Опытного поля.

Работая с дозиметрическими приборами в Абайском районе, я хорошо понимал, что допустимый уровень заражения местности совершенно не означает, что люди, животные, машины, зерно, овощи заражены в таком же пределе. Одежда могла быть совершенно чиста, в то время как автомашина заражена до опасного уровня. А как в самолете?

...Итак, пролетая над степью, я настроил дозиметрический прибор. Обнаружил, что фон весьма высок - в несколько раз выше допустимого. Я решил, что мы летим над сильно зараженной местностью, над следом радиоактивного облака. Внимательно следил за прибором. Стрелка на одном месте. Но уровень зараженности всей территории не может быть одинаковым. Почему стрелка застыла? Догадался: прибор показывает не зараженность степи, а фон непосредственно в самолете. Я расчехлил другой прибор - ДП-116. Он по современным требованиям был далеко не лучшим, но с его помощью я все же мог проверить все уголочки в самолете. Тревожный уровень нашел в хвосте, где лежали брезентовые чехлы. Чтобы не создавать паники, я никому не сказал, что внутри самолета обнаружена высокая радиоактивность. Посоветовал врачам не курить и ничего не есть.

Возвратившись на полигон, я немедленно направился в сектор по изучению радиоактивного заражения. Встретив подполковников В. И. Иванова и С. А. Строганова; я сообщил им о своем "открытии". Они объяснили, что нашими приборами измерить с самолета радиоактивность поля невозможно. К тому же в воздушных лайнерах всегда повышенный уровень радиации. А наши военные самолеты не только находились не так далеко от Опытного поля, но и перевозили спецгрузы, имевшие высокую радиоактивность.

В тот же час я передал в лабораторию Евгения Демента три коробки проб, упакованных в целлофановые пакеты.

Мой доклад о работе в Абайском районе полковник Гуреев выслушал настороженно.

- Лучевой болезнью там кто-нибудь болеет? - спросил он.

- Врачи не нашли таких, - ответил я.

- Вот и хорошо. Доложите обо всем Крылову, он обобщает данные радиационной обстановки.

В это время в кабинет вошел заместитель начальника сектора по политической части полковник Богачев.

- Ну, как на родине Абая? - спросил Алексей Григорьевич.

- Плохо, - ответил я. - Медико-санитарное состояние района низкое. Живут люди сверхбедно. Снабжение и медицинское обслуживание неудовлетворительное. А что касается уровня радиоактивного фона, то он не вызывает опасения. Но антисанитария ужасная!.. - еще раз подчеркнул я.

Полковник Гуреев прервал меня:

- И это говорит коммунист! Советская власть достаточно хорошо беспокоится о народе. Не время заниматься критиканством. Вы свободны!

Остуженный таким финалом разговора, я вышел из кабинета и столкнулся с заместителем начальника сектора полковником Н. Н. Виноградовым. Я доложил, чем занимался в Абайском районе, высказал обиду на Гуреева. Николай Николаевич, верный правилам субординации, остановил меня:

- Я никогда не обсуждаю действия старшего начальника, и о своей секретной командировке надо помалкивать, если не хочешь служить рядовым. Понял?

- Предельно ясно, - ответил я и вышел из кабинета.

В конец расстроенный, униженный, я удалился в свой кабинет и написал рапорт об откомандировании меня из войсковой части, мотивируя просьбу объективными причинами: переход на новое штатное расписание, согласно которому я понижался в служебном положении, и невозможность проживания моей семьи на полигоне по состоянию здоровья. Но подспудно действовали и другие причины: я не находил удовлетворения в работе и добрых контактов с начальством.

Прощай, "Лимония"...

Приказ о моем переводе был подписан.

Сердобов подшучивал: