Читаем Полдень Брамы полностью

В первые дни и недели я еле сдерживал себя, чтобы не набрать телефонный номер и не спросить Сидорова, приходит ли она к нему. Пусть он посчитает меня совсем спятившим, пусть выматерит, лишь бы ответил. Как она выглядит? О чем говорит?.. Тогда я еще не крестился, но уже стал потихоньку догадываться, что не все кончается нашей нелепой земной жизнью, не все.

Не позвонил, пересилил себя. С Сидоровым, после того как он заявился ко мне на второй день с коньяком, пьяный, дикий, детский — мы больше ни разу не виделись.

Ребенок мой, нерожденный, непроявленный, маленькая Зойка — приходит ко мне, а эта смертельная гордячка — нет.

«Мне легче просто умереть, чем убивать твое дитя. И то, и это — будет смерть, но в первом случае — шутя и без мучительной борьбы я уведу его с собой… И обалдело — мир и ты — нам вслед качнете головой».

Единственный раз только пришло во сне письмо. И запомнилась из него первая, стихотворная, строчка: «Мы с тобой встретимся по дороге в рай, обязательно». Но я не уверен, что письмо было от Марьям. Вряд ли она смогла бы такое — длинное и ласковое. Наверно, от Зойки. Если только девчушка моя умеет писать.

Сжечь. Последнее осталось. Последние лохмотья старой кожи.

Сжечь и развеять по ветру.

Прошлое больше не будет отягощать мне хребет, и я… подпрыгну, как юноша? Хорошо бы.

Еще надо разучиться писать. Забыть, что это такое, и выписки из моих дневников и писем уничтожить тоже.

Потом сжечь всю старую одежду.

Потом облить керосином и запалить комнату, ибо стены ее насквозь пропитались энергиями одиночества, беспомощности и боли.

Потом сжечь этот город — столько я настрадался в нем, и от многих улиц, памятных сквериков и кафешек трясет и знобит до сих пор.

Потом сжечь… понятно что. Нашу многострадальную, абсурдную, бедную, несущую, по словам теософов, свет и избавление всей планете. Правда, она и без меня вот-вот вспыхнет.

Потом…

Потом наступит свобода, и крылья зашуршат за спиной и ушами, и простор, черный, пепельный простор побежит далеко внизу…

Огонь совсем загипнотизировал меня. Обворожил. Окружил своим полем. Поистине, есть какое-то мистическое родство с ним. Чуть не погладил его по загривку и от благодарности.

Чуть не остался возле него, на корточках, насовсем.

* * * * * * * *

Освободил антресоли от бумажного хлама, но кажется, они вновь скоро заполнятся — письмами Альбины и копиями моих ответов.

Но это — драгоценный и легкий груз, в отличие от прежнего!

Правда, письма ее — огромные, многостраничные — нельзя назвать безмятежными. Еще бы — при такой-то судьбе:

«Очень трудно писать в состоянии „упадхи“, простите меня. В конце года, в ноябре, я всегда умираю, почти в прямом смысле, потом очень долго прихожу в себя. А однажды я сама не болела, но вместо меня умерли три моих любимых кошки. Говорят, кошки — искупители, они вместо нас отдают себя смерти. Два года назад погибла моя любимая кошка Манюка, с котятами в животе, это были ее первые котята. Я была в доме, вдруг раздался удар, вроде молния с громом ударила в дом, и это при полном солнечном дне. Что-то вроде молнии пронеслось мимо меня, какой-то энергетический поток. Я испугалась ужасно, выбежала во двор и увидела на камне распростертую Манюку. Это было ужасно, непередаваемо, я пыталась ее оживить, долго пыталась и видела, как умирают котята внутри нее — остывают. Я ясно видела, как этот энергетический удар взяла на себя моя Манюка… И еще у меня была собачка Альба, ее подбросили мне щенком, крошечную, беленькую. Господи, что это была за собачка! У нее были даже не человеческие, а сверхчеловеческие глаза. Она погибла через полгода, в мае. Я вдруг заболела, прямо свалилась на один день, а она прибегает со двора — и ко мне на кровать, сама не своя, что-то хочет сказать и не может. А глаза!.. Я ей сказала тогда: „Альбочка, скажи, кто ты? Ты ведь не собака“. Она поняла. Я говорю: „Я таких глаз ни у кого не видела. Кто ты?“ Она лукаво боднула меня и выскочила опять. И тут же девочки стучат в окно и кричат: „Вашу собачку машина сбила!“ Я еле поднялась, вышла, а она лежит в луже крови — ослепительно белая в ярко-алой крови. Я подняла ее и понесла. У нее еще была мысль в глазах, и тут же они угасли…»

Альбина зовет меня к себе. Хоть на неделю, хоть на месяц, хоть на год. Как мне захочется.