Читаем Поль Верлен полностью

Этот инцидент — два дня в Куломе только и говорили, что об этом — стал последней каплей для г-жи Верлен; ее жизнь была в опасности, и она уехала. Уже много раз ей приходилось звать к себе на помощь сельского полицейского. Ее согласились приютить соседи, семья бельгийцев, бакалейщики по имени Дав, которые также были очень встревожены. Полагая, что ее отсутствие станет для Поля знаком и он одумается, она спряталась у них.

«У меня куча дел, и к тому же я остался один, — пишет он 3 июня 1884 года Лео Дорферу. — О, как же это ужасно — мужчине вести хозяйство одному!»^[483]

14 сентября того же года у него украл серебряную ладанку с мощами св. Бенедикта-Иосифа Лабрского^[484], которой он очень дорожил, парнишка, которого он в отсутствие матери принимал у себя. Это был для него страшный удар.

«Был СМЕРТЕЛЬНО болен позавчера, — пишет он 16 сентября 1884 года, Шарлю Морису. — Тяжелейший нервный криз, ужасный, после которого я некоторое время был без чувств. Весь Кулом подумал, что я сдох, и стали бить в набат. Нет, правда, я до сих пор не в себе. Отчего все это? Неприятности на неприятностях, деньги и остальное! потому, что такова жизнь!»

Позднее он посвятил украденной ладанке стихотворение, написанное тоном истинного христианина, поскольку он просит святого просветить вора и простить ему его преступление. Тем не менее он подал жалобу в жандармерию. Вора нашли, краденое пропало. Следствие затягивали, вероятно, для того, чтобы подольше подержать парня за решеткой, а на самом деле ему ничто не угрожало, так как его не взяли с поличным. В сентябре Верлен был в Париже, но поспешил назад. «Парень в тюрьме, — объясняет он Шарлю Морису, — вероятно, дело пахнет жареным, но все будет справедливо». Но и к 5 ноября ничего не было закончено. Этим числом датировано письмо к Ванье, в котором Верлен жалуется, что он «прикован к Кулому», поскольку он «свидетель и потерпевший по делу о краже». Наконец он смог уехать и несколько дней отдохнуть (у Куртуа). Но возвращение домой его вовсе не радовало. Через некоторое время после возвращения, 17 ноября, он со скукой извещает Шарля Мориса, что «в Куломе все те же огорчения…».

В свете произошедшего совершенно неудивительно, что труды Верлена, датированные после 1884 года, демонстрируют значительный упадок. Он, когда-то такой строгий во всем, что касалось морали, клеймивший «ужасное сладострастие, что льется через край во всех романах»^[485], вынимает из-под спуда фривольные «штучки», которые его заставил некогда скрыть инстинкт приличия. Он посылает Шарлю Морису эротические сонеты Рембо (в декабре 1883 года), публикует «Роскошь» в «Лютеции» 8 марта 1884 года, а 1 мая 1884 года в «Либр ревю» — стихотворение «Crimen amoris», которое он сам же некогда назвал «плохим и антихристианским»^[486], отправляет 23 марта 1884 года в «Ревю критик» стихотворение «Стихи, за которые оклевещут», а в феврале — сапфические сонеты «Подруги» в «Ревю андепандан», и пишет двусмысленные вещи о Люсьене Виотти в статье в «Лютеции» от 1 февраля 1885 года, и т. д. Многие из этих стихов вошли затем в сборник «Давно и недавно», подготовка которого отнимала тогда большую часть его времени. Книга вышла в конце 1884 года в издательстве Ванье за счет автора.

Те, кто о Верлене ничего не знал, были озадачены этой странной и дисгармоничной смесью. Эта книга, которая отмечает истинное возвращение Верлена в литературу, есть резюме его жизни с намеками на Элизу («Гостиница», «Сдержанность»), на крах его чувств («Побежденные»), на Нину, на войну («Волки»), на Матильду («Пейзаж»), на Рембо («Поэт и муза», «Crimen amoris», «Стихи, за которые оклевещут»), на Лондон («Хромой сонет»). Тут же мы находим изысканное «Искусство поэзии», четыре дьявольских рассказа, написанных в тюрьме, и, в качестве добавки, одноактная комедия в стихах под названием «Те и другие», написанная в сентябре 1871 года в манере «Галантных празднеств». В результате складывается представление, что автор — какой-то дьявольский монстр, проклятый и к тому же второсортный поэт, побывавший во многих переплетах и едва ли достойный уважения.

Гюисманс, большой любитель дьявольщины, был одним из первых, кто открыл эту книгу и сравнил ее (уже тогда!) со стихами Вийона (в «Ребур», 1884 год). Морис Баррес, двадцати восьми лет от роду, восхищенный «изысканными элегиями» и «целомудренными и сентиментальными романсами» (наверное, он читал книгу по диагонали!) пообещал ему в своем журнале «Проба пера» (номер от 5 декабря 1884 года) «большой литературный успех». Другие, более редкие люди, были довольны обнаружить в книге постаревшие на десять лет отблески чарующих изысков «Романсов без слов». «Иногда, возможно, — писал ему Теодор де Банвиль, — вы так близко подходите к берегу поэзии, что рискуете упасть в реку музыки». И со своей обычной любезностью мэтр добавляет: «Возможно, как раз тут-то вы и правы».

Настолько были разными жанры произведений в этой книге, настолько разной была степень вдохновенности каждой вещи, что каждый видел в «Давно и недавно» то, что хотел.