И опять – я так ясно хотел вспомнить, ну как хотят воды попить, так я хотел вспомнить. Я шел и думал, глядя под ноги: «Может, я хочу увидеть себя виноватым? Так приятно чувствовать себя виноватым – перед собой. И что я выдумываю – про этих птенцов? – я просто хочу увидеть все ясным, а ничего этого не было – и чего я выдумываю? Чего я копаюсь, как хорошо здесь – небо, воздух, простор…» Я взглянул перед собой. И стало неприятно, что я минуту назад любовался всем этим. Я оглянулся на парня. Он так же сидел, опустив голову, и разводил бутылкой по воздуху. «Ему – яснее…» – подумалось мне, и я даже сказал это вслух. И опять стало стыдно, что вот я иду и стараюсь – и ничего не знаю.

Я уже пришел домой. Долго ходил как неприкаянный, потом вышел на улицу.

Солнцу осталось только спуститься. Было тихо и спокойно, медленно наплывал вечерний туман. И далеко был слышен любой шорох.

У соседнего дома на лавочке сидела старуха. Она плакала и горько раскачивала головой:

– А мои деточки, а родненькие, а отдайте мне руку, а что же мне делать?

Рука ее была замотала тряпками и издали походила на укутанного ребенка. Казалось, что Пёкла укачивает его. Она помолчала, потом опять запричитала:

– А на что ж вы ее забрали, а что ж мне делать…

Воздух темнел, и белым пятном мерцала повязка.

Вчера приезжала Манька, старшая Пёклина дочка. К вечеру она напилась, и никто не знает, как получилось, что она начала бить Пёклу.

До обеда Манька работала. Она привезла с собой и нового мужа, тоненького очкастого паренька, он все время ковырял ногти, сосредоточенно на них глядя, и это было его постоянным занятием. Когда он нес воду от колодца, то казалось, что сейчас поставит ведра на землю, остановится и станет ковырять свои ногти.

Манька работала с ожесточением. Когда косила, радовалась, что устает, и не хотела отдыхать. А когда несла из лесу веники, то дышала нетерпеливо – ей было скучно просто так идти.

К обеду она устала и злилась на всех.

Когда сидели за столом и выпивали, по улице шумно проехала машина, и сразу раздался пронзительный кошачий крик. Манька, словно ожидая этой минуты, подхватилась и выскочила из хаты, громко ругаясь по дороге. Все неохотно вылезли из-за стола, вышли на улицу.

Манька сидела на лавочке и плакала. А посреди дороги, в пыльном песке, валялся перевернутый кот. Подошли еще бабы, все смотрели то на раздавленного кота, то на Маньку – молчали. Им было обидно, что они не чувствуют ничего, из-за чего можно было бы плакать, – и просто смотрели на плачущую Маньку.

Некоторые бабы подсели на лавочку, остальные пошли по домам. Манька плакала:

– Он сидел вот тут, сидел, и потом – что ему захотелось? – начал улицу переходить… И чего ж тебе не сиделось, а мой ты котик, – запричитала Манька. – И не успел же ты дойти до травки, в пыли лежишь… – тянула она.

Долго еще доносились всхлипывания. Весь вечер и всю ночь в их доме звенела посуда, гремели ведра, и только утром все стало известным.

У Пёклы была сломана рука. Манька ходила опухшая и сердитая. Скоро она уехала вместе со своим мужем.

И вот сейчас Пёкла сидит на лавочке и плачет.

Я вышел за ворота – мне показалось, что она тихонько поет грустную песню. Можно было различить одни и те же слова:

– А что ж мне делать… А отдайте мне руку, а деточки…

Я слушал-слушал и пошел в дом. И опять почувствовал, что хочу вспомнить что-то. Мне обидно было, что я на все смотрю и не могу себя увидеть провинившимся. Как будто со стороны все вижу.

И даже в доме был слышен плач Пёклы – или мне казалось? Я начал читать, но не читалось. Опять старался вспоминать. Но все-таки не помнил, что чувствовал тогда, в лесу, когда был маленьким.

Не сиделось на месте. Я опять вышел на улицу.

В темноте воздух превратился только в звуки. Хотелось ясного и понятного, что могло бы соединить и этот близкий плач, и далекий летний день, когда крик ворон над лесом закрыл все небо.

7

СЛЕПАЯ БАБУШКА

Сегодня в ее очках выпало одно стекло. И длинное морщинистое лицо перекосилось, как сползший с одного гвоздя портрет. Мокрый глаз углубился и еле виднелся из-под века.

Когда я утром умывался возле рукомойника, бабушка медленно вышла из-под нависших на дорожку подсолнухов. Она держала перед собой руку, чтобы подсолнухи не ударяли в лицо, – по этой дорожке она проходила уже тысячи раз, и казалось, не думала, что идет, а просто слушала шорох подсолнухов. Я поспешил прополоскать рот и ожидал, когда она подойдет.

– Доброе утро.

Она остановилась, взялась рукой за очки и посмотрела на меня.

– Доброго здоровья, – подошла ближе. – Холодная вода? Холодно уже тут умываться, надо в хате. – Она никогда не говорила одно только «доброе утро», а всегда вот так добавляла что-нибудь. Она подошла еще ближе и просунула палец в пустое стекло очков, ожидая, чтобы я это увидел. Беззвучно смеясь, покачивала головой, словно приговаривая: «Вот, дожилась до чего…»