Читаем Покров полностью

В то утро он шел в школу бесконечно долго. Когда вошел в ворота и остановился посреди крикливого шума – все, конечно, бросались снежками, толкали друг друга, не боясь падать в чистый, еще не вытоптанный снег, – подумалось, что все его опередили, немного раньше узнав о выпавшем снеге, и без всякого привыкания сразу поддались той радости, которая повторяется раз в год, в этот день. И он словно видел, как с календаря сорвался листок, и время уже обретало новое начало, и оторванный листок подтверждал это, показывая прошедший день обратной стороной с мелким, никому не нужным текстом.

Время пролетело с быстрой радостью, словно стремилось проскочить первые дни, так легко переходящие друг в друга. И потихоньку, не выдерживая такой скорости, всплыли в нем томительные вечера. И чтение книги превращалось в бесконечное прислушивание к странным звукам, почти неразличимым, но уже живущим по ту сторону тишины. Когда он, сбросив с себя оцепенение, продолжал читать, то среди непрочитанных слов маячили эти звуки, скрываясь от погони. Иногда он думал, что у него появилась новая, неизвестная раньше игра, но она впервые его не радовала. И сил не было, чтобы заставить себя не подчиниться странному ожиданию, в котором наконец сверкнет, остановив все на мгновение, что-то ясное, вдруг слепленное из этих неуловимых звуков. Он даже представлял, что читает книгу без названия, и только в конце ее появится это слово, вбирающее в себя и название, и смысл, прежде растворенный во всех словах и страницах.

Как-то вечером, наверное, перед самым Новым годом, когда он читал книгу, то ли пропуская слова, то ли пробегая их в быстром узнавании, вдруг появился и начал расти гул, в окнах мелькнул свет – тяжелая машина проехала около дома. И как только показалось, что звук этот должен прекратиться, машина сразу же остановилась, одновременно выключив фары. Тишина на улице стала другой, вобрав в себя только что затихший шум, и странно было, что машина сумела проехать по укатанной только узким санным следом улице. «Наверное, разворошила весь снег», – подумал он быстро. С минуту еще было тихо, потом оживление почему-то началось в доме, а не на улице. Хлопнула дверь, под окнами проскрипели шаги отца, он постоял у калитки и вернулся, уже быстрыми шагами, обратно. В передней комнате полушепотом прошелестели слова, звякнуло ведро, опять хлопнула дверь. По улице в ту сторону, где недавно затихла машина, шли люди – слышны были их шаги, поспешные и неровные в темноте.

Он вышел в переднюю комнату. Брат, натягивая на себя пальто, сказал: «Ты не ходи, там вино привезли». Он и раньше знал, что иногда в деревню шоферы – как их называли, южане – привозили продавать вино в огромных цистернах. Оставаться дома одному не хотелось, и, дождавшись, пока брат уйдет, он тоже оделся.

На улице было темно, он постоял немного, чтобы привыкнуть, и пошел сначала на шум, а потом различил слабый свет фонарика.

Свет мелькал по ногам, ведрам – совсем как вода, туда лилась из шланга темная жидкость. Люди говорили поспешно, вполголоса, умело подставляли, не мешая друг другу, все новые ведра, словно принадлежащие кому-то одному. Он вспомнил пожар – тогда так же, только в громком шуме и звяканье ведер, люди вместе старались делать всё лучше, чем каждый в отдельности, дополняя друг друга, и каждый плеск воды на стену сам собой вырывался из толпы, перед глазами мелькали только руки – разные, они были похожи своей необходимостью и не растворимой в пожаре силой.

Он рванулся туда, поближе, захотелось тоже держать эти ведра, слышать рядом с собой неразличимые в отдельности, но связанные живым дыханием слова. Но от этой гущи теней, темных спин шел такой взрослый, запретный запах вина, распирающий холодный воздух, – и он остановился, не доходя. Оглянулся в темноте, увидел кучку маленьких ростом людей и понял, что это дети. Как-то боком он двинулся к ним, уже коснулся плечом крайнего и услышал голос брата: «Все-таки пришел, не показывайся папке с мамкой». Самый длинный, совсем как взрослый, был соседский Павел – в темноте было видно, как он молча улыбается.

Они стояли в стороне и смотрели, напрягая глаза, и тут Павел отступил назад и исчез. Наверное, он обошел машину кругом по снегу, потому что появился уже с другой стороны. Дохнув в самую гущу их лиц, он радостно сказал: «А я попробовал – целую кружку», – и засмеялся приглушенно. А там, у машины, уже редела толпа – люди по одному и попарно отходили, и странно выглядели в темноте ведра – плавно плыли в воздухе, не качаясь, – казалось, что они очень тяжелые. Павел уже смеялся громче, потом начал толкаться, схватил чью-то шапку и бросил. В темноте нельзя было рассмотреть, кто побежал за шапкой, даже не обидевшись.