Читаем Покой полностью

Внимание, которое пожилая женщина не жалела, когда было нужно; ее почти детское любопытство к происходящему за окном; ее стремление держаться подальше от развлечений; ее любовь к политике и знакомство с огромным количеством людей — все это было следствием тех перемен, которые произвел в женщинах определенного круга 1908 год[85]; гораздо позже Мюмтаз понял, что мать Нуран имела возможность издалека наблюдать почти за всеми высшими чинами партии «Единение и прогресс», и благодаря своей удивительной памяти она помнит такие детали, о которых не знает никто. Мюмтаз еще в первый день увидел, как три разных личности составляют в Назифе-ханым милую смесь. Поистине примечательной была манера пожилой женщины говорить. Только послушав ее, Мюмтаз понял, почему Нуран иногда употребляет очень старые слова, и ей это нравится, а некоторые слоги — там, где пишется мадда[86], — она произносит нараспев. Например, Нуран произносила слово «тогда» как «тааагда», и после долгого гласного, который она растягивала на старинный лад, оставшуюся часть почти проглатывала. Эту манеру говорить мы называем стамбульским акцентом, и именно это означает, что вы получили хорошее воспитание и образование в традициях великих стамбульских мастеров слова Недима и Наби. Отчасти это составляло красоту и притягательную силу старинных домов и особняков семейств среднего класса, которые давно переженили своих детей.

Дядя Нуран, Тевфик-бей, был полная противоположность матери. Будучи молодым каймакамом[87], он вошел в Стамбул вместе с Армией действия[88], а во времена правления «Единения и прогресса», найдя удобный момент, занялся торговлей, несколько раз пережил банкротство, начал все снова и, в конце концов, удалился от дел, заработав столько денег, чтобы жить ни в ком не нуждаясь. Двенадцать лет назад, когда умерла его жена, он переехал в дом к сестре вместе с сыном, который никак не мог жениться. Жизнь этого любителя карт, выпивки и женщин, снискавшего себе славу и громкое имя в Бейоглу, особенно в годы Перемирия, за последние двенадцать лет стала по-настоящему странной. Хотя эти последние годы он посвятил памяти своего отца, имя которого, если бы его кто-нибудь спросил, он бы, не задумавшись, не смог назвать. Он собирал отцовские записки, печати, переплетенные им книги, тарелки, расписанные на фабрике фаянсов в Йылдызе его позолоченной монограммой, и стеклянную посуду, которая украшала собой все вокруг. В тот день Тевфик-бей поведал Мюмтазу много подробностей о своем отце и дяде. Показал фаянсовые тарелки. Рассказал о светильниках и сахарницах: поразительным было то, что он сумел собрать столько вещей почти за десять лет. Но он считал это обычным делом и лишь приговаривал: «Весь Стамбул на рынках, сынок». По мере того как Мюмтаз смотрел на предметы, которые показывал ему в тот день Тевфик-бей: на таблички с надписями, на кусочки тканей, на «стекольную утварь» (Нуран внезапно употребила старинное выражение и так смешно его произнесла, что после Мюмтаз без смеха не мог его вспоминать), — он перестал понимать, как можно было, гуляя по Крытому рынку или заглянув с Ихсаном в ту или иную антикварную лавку, пройти мимо многих красивейших вещей с закрытыми глазами.

Тевфик-бей стал обладателем небольшой коллекции, разыскивая красивые вещи, напоминавшие отцовскую позолоченную чернильницу, тростниковый калам со щеточкой на конце, маленькую кисть, а также другие изделия, отмеченные робкими и пугливыми поисками цвета. Мюмтаз поражался, как могли наши пристрастия в ту эпоху последнего и беспорядочного Возрождения остаться такими закрытыми. Ни поэты и писатели эпохи Новой литературы[89], ни вырезки газетных статей времен Абдул-Хамида Второго, которые он когда-то перебирал, собирая материал для Ихсана, не напоминали о «стекольной утвари», и откуда Нуран взяла это выражение? Видимо, в этом проявилась детская шаловливость ее натуры, и теперь, когда его возлюбленная произнесла это слово, он представил ее среди вечно тонких и хрупких разноцветных стекол, среди старинной стамбульской цветной стеклянной посуды с прожилками темно-синего, черепично-красного, ярко-голубого цветов, среди ваз для фруктов, напоминающих по форме бассейн эпохи рококо, или среди тарелок, покрытых позолотой, какую обычно используют для переплетов книг, и Нуран предстояло соединить в себе все отблески и оттенки этих изящных хрупких вещей, нуждающихся в бесконечной заботе, — так что он ничего не мог понять. Конечно же, во всем этом было что-то западное. Но было нечто и совершенно самобытное.

Больше всех после отца Тевфик-бей любил дядю. Почти все вещи Расим-бея ему удалось сохранить. Рисунки, написанные им от руки заметки, тетради по каллиграфии, неи и нысфийе[90] всех цветов и размеров — все осталось как было. Рядом с каллиграфической надписью, сделанной его отцом, висела фотография дяди в парадной форме государственного советника, со знаками отличия. Прежде Мюмтаз прочитал каллиграфическую надпись: