Читаем Покой полностью

Однако в душе Нуран звучал не только голос бабушки и история ее жизни. Там было еще что-то, шедшее из самых глубин, еще одно существо, и голос его звучал и волновал ее сильнее. Этот второй голос взывал к сердцу и к самой сущности Нуран. Он говорил звуками сердца, его смутными и опасными движениями. То был голос крови. Кровь ее прадеда Талат-бея, готового сгореть в огне любви, сохраняя верность данному обету; кровь Нурхайят-ханым, нежданно-негаданно бросившей все ради любви и страсти; кровь отца, впоследствии примешавшаяся к их крови, — человека, ставшего добровольным пленником древнего удовольствия, после того как, побывав на границах империи, на Балканах, на берегах Черного моря, хлебнув жизни, мужества которой хватило бы и на тысячу мужчин, он внезапно попал с Крымской войны сюда, в Стамбул, и от этого растерялся; кровь человека, который пожертвовал своей страстью к свободе ради изящной и утонченной жизни, — вся эта кровь превратилась в невероятную, жгучую, волшебную смесь. С одной стороны — натиск, с другой стороны — приятие, покорность и склоненная голова. И вот второе существо, говорившее в Нуран столь разными голосами, и было порождением той самой крови. Нуран носила в себе эту кровь многие годы как опасное наследство, пытаясь усыпить ее, отречься от нее. Но когда она случайно второй раз встретила Мюмтаза на пароходе по пути на острова, то внезапно выпустила поводья из рук. Бояться чего-то означает отчасти ждать, что это случится. И Нуран, возможно из-за собственного страха, приготовилась к тому, что кровь заговорит в ней. И поэтому она еще на пароходе, за столиком, спела Мюмтазу (О Аллах, какой стыд!) тихим голосом «Махур Бесте» (да еще и по первой его просьбе, ему даже упрашивать не потребовалось!), а на холме Кандилли заставила его выслушать «Султанское Бесте». Кровь Нуран была поразительной смесью. Ее замесили в волшебной ступке, взбивая пестом под названием «османская музыка».