Читаем Покой полностью

Извозчик, довольный полученными чаевыми, проехал мимо Адиле, сделав широкий вольт, так что пшеничного цвета циновка и красочный козырек повозки блеснули в лучах солнца. Адиле на мгновение задумалась, стоит ли таким прекрасным весенним утром считать оскорблением в свой адрес этот разудалый вольт и довольные морды хорошо откормленных лошадей, а затем быстро зашагала прочь, яростно стуча каблуками, словно хотела продырявить и так расплавившийся на солнце асфальт. Однако перед ней оказался каменистый, ухабистый спуск. Так что ей пришлось остановиться и подождать Сабиха, чтобы взять его под руку: «На таких высоких каблуках!» Туфли она купила только вчера, и ей не хотелось, чтобы они тут же развалились на этих камнях: «Пусть хоть на это сгодится мой муж!» Сабих не стал упускать подаренную судьбой возможность примирения. Он даже не преминул пожать руку жены нежным щекочущим движением, которым мастерски овладел за тринадцать лет совместной жизни, хотя разум его в тот момент был занят обнаженными ногами крупной девушки, вытянувшейся в шезлонге на веранде дома, мимо которого они проходили. «Как бы то ни было, мы в гостях…» И он тихонько прошептал ей на ухо: «Благополучие Мюмтаза в опасности… Что скажешь?» Его не интересовал эффект, который произведет на Адиле эта единственная фраза. Он знал, что в ту минуту лицо его жены скривилось, как устрица в лимонном соке, а плечи задрожали мелкой дрожью. Но он продолжил сжимать руку Адиле лишь для того, чтобы возместить намеренно причиненное страдание; правда, его нежность к супруге ограничилась только этим пожатием. — В опасности! Ведь ясно, что и Нуран почувствовала к нему влечение… — Тут он внезапно и решительно, с жестокосердием, намеренный довести пытку до предела, добавил: — А может, они знают друг друга давно, а перед нами разыграли комедию?

— Ай Аллах, вряд ли, не думаю… Где уж им до такого додуматься. Да и зачем?

— Но ты видела, даже девочка заметила.

— Конечно, бедный ребенок… — Тут Адиле всем телом прижалась к Сабиху, пока ее сердце разрывалось на части от жалости к дочери Нуран: — Самое странное, что в наше время совершенно спокойно можно оказывать знаки внимания при первой возможности… Ах, ну что за женщины бывают! А бедный дурень Мюмтаз внезапно получил на свою шею одни неприятности…

Сабих почувствовал странную жалость к Мюмтазу. На этих словах он, следуя указаниям своего инструктора по вождению по поводу того, как определять расстояние, безошибочно вычислил дверь дома, куда они направлялись, и опять принялся легонько гладить Адиле по руке:

— Давай уже успокаивайся, жена!

Эмма, с кокетством расчетливых женщин, которые считают, что хорошо знают мужчин, радостно щебетала:

— Ой, здесь есть омар… — Она готова была хлопать в ладоши от радости. — Ты знаешь, Фахир, вчера омар был таким вкусным!

Ее голос менял турецкие слова, придавая им странную, непривычно жгучую для слуха ломкость, которую приобретает забытый в горчице огурец. Вместе с тем акцент у нее был не очень сильным. Фахир с опаской посмотрел на крупный рот и белоснежные зубы молодой женщины:

— А что после него?

Эмма ответила с одной из своих самых милых улыбок:

— После омара решим…

Но так как она знала, насколько мужчина, с которым она живет, не любит сидеть за столом в ожидании еды (как и все турки), она добавила:

— Если хочешь, закажи шницель или стейк… Ну ладно, тебе шницель или стейк…

Она повернулась к официанту:

— Что ты посоветуешь?

Официант-грек на мгновение превратился в буриданова осла, колеблясь между изяществом шницеля и благородством стейка:

— Ты же не можешь не поесть сразу… — казалось, голос Эммы от нежности дрожит, как лопающееся в огне стекло.

Под натиском этой холодной атаки нежности Фахир напрягся, ощутив холодок где-то в районе позвоночника.

— Нет, ты обязательно должен поесть! — продолжала с материнской нежностью твердить Эмма с вниманием женщины, которая прекрасно разбирается в мужчинах — ведь каждый мужчина немножко ребенок и его необходимо направлять. — Ты сегодня утром и про зарядку забыл!

Когда они впервые начали делать эту зарядку на пляже в Констанце, Фахира так не раздражал ни этот голос, ни эта настойчивость. Тогда внимание, проявляемое к его персоне, сводило его с ума и он находил бесконечное наслаждение в этой расчетливой и волевой дружбе.

— Хорошо, я тоже поем! — Он надеялся, что так по крайней мере она замолчит. Он углубился в меню с подчеркнутым вниманием, стараясь не смотреть на зубы и здоровое тело Эммы, на ее широкую грудь, которая бросала вызов мужским силам, стараясь не замечать все детали этой первоклассной машины для удовольствий, которая когда-то сводила его с ума от наслаждения, а сейчас выводила из себя или просто-напросто злила.