Читаем Покой полностью

Ихсан сделал знак рукой, будто отмахиваясь.

— Может, и страдает. А мне что до этого? У меня нет времени бегать за каждым. Я занят обществом. Пусть о том, кто оторвался от стаи, плачет его мать. Знаете, как-то раз мне на аукционе попалась целая куча старых ресторанных меню. Я не знаю, из какого ресторана были эти меню. Кажется, они относились к периоду правления Абдул-Хамида. Наверху были написаны имена певиц вечерней программы. Проблемы и сложности Суата напоминают мне именно это меню. Нечто из давно ушедших времен. Каждый может себя такими дряхлыми мыслями довести до такого состояния и так страдать. Но зачем это нужно делать? Ведь из этого не выйдет ничего, кроме напрасного головокружения. Но мы такие люди, у которых есть определенные обязанности.

— Но Аллах — это наш извечный вопрос.

— Вечные вопросы также — человек и его судьба. Они связаны друг с другом. К тому же это вопросы, решение которых невозможно. Конечно, если не верить… — Ихсан на какое-то время задумался. — Я знаю, у меня нет права говорить такое. Разумеется, вся наша нравственность и внутренняя жизнь связаны с идеей Аллаха. В эту шахматную партию без него играть невозможно. Может быть, я поэтому немного сержусь на Суата.

Он не договорил. Было очевидно, что то, как он говорил о Суате, доставляло чрезмерное беспокойство Маджиде. Суат был таким человеком, который с корнем вырвал все свои возможности примириться с жизнью. В любую минуту он мог совершить безумство. Об этом ей непременно нужно было поговорить с Мюмтазом или Нуран. Но ей не нравилось, что они воспринимают проблему именно так.

Тевфик-бей с невероятно спокойным видом положил себе на тарелку долму.

— Не знаю, как Нуран, но Мюмтазу трудно меня понять, а ведь я ем, наверное, последний баклажан в этом году. Я сомневаюсь, что смогу есть в следующем году. Видимо, я узнáю те вещи, которыми озабочен наш сынок Суат-бей, раньше вас… — С большим усилием, с наигранным выражением лица, он смеялся над собой, над Суатом, над всей жизнью и над смертью, приближение которой чувствовал. — Знаете, что меня беспокоит больше всего? Наша молодежь разучилась развлекаться. Разве прежде так было? Где это видано, чтобы столько людей в таком возрасте собирались и говорили о чем-то подобном?

Нуран промолвила:

— Дядя терпеть не может Суата. Ему даже не хочется, чтобы Яшар дружил с Суатом. Но что бы вы ни говорили, для меня сегодняшний вечер не был неожиданностью. Сколько я знаю Суата, он всегда такой. Однажды мы все вместе катались по Босфору и он бросил в воду щенка только потому, что тот был веселее, чем того требовали правила Суата. Еле того спасли. Он был такой миленький.

— А по какой причине?

— Причина проста! Собака не должна быть такой счастливой. В этом весь Суат. В те времена он говорил: «Я враг всему живому».

Ихсан предложил:

— Ребята, если мы хотим завершить эту тему, пусть Нури с Орханом споют нам народные песни.

Нури с Орханом в этой компании отвечали за фольклор. Сколько тюркю они знали!

И благодаря Ихсану вечер сменил направление. Прежде всего Нури и Орхан спели ту самую красивую румелийскую тюркскую песню, которую обычно исполнял тамбурист Осман Пехлеван. Его голос был страстным и величественным.

Мюмтаз слушал народные мелодии, словно лекарство от почти осязаемых страданий, созданное специально для него. Казалось, внезапно задул резкий живительный ветер и жизнь предстала перед ними в своем истинном обличье, со всем тем и трудным, и новым, что несет каждый день.

Мюмтаз понимал, что глубокая и сводящая с ума грусть этой мелодии очень сильно отличается от его собственных страданий. То была чистая, незамутненная эмоция, что-то, что наполняло саму жизнь теплом наподобие горячего хлеба.

— Вот что должны мы любить. — Ихсан был по-настоящему счастлив. — Все истины здесь, в этом бескрайнем океане. Насколько мы приблизимся к нашему народу, настолько мы будем счастливы. Мы — нация творцов этих песен, — а затем внезапно добавил строку из Яхьи Кемаля:

— Быть или не быть? Я существую, этого достаточно. Я не хочу для себя слишком большой свободы.

— Но и в этом есть мука. И ведь гораздо более острая.