Читаем Покой полностью

На мгновение Мюмтазу показалось, что голос Тевфик-бея в состязании, в которое он вступил с неем Эмина Деде, сумел удержаться на одном из этих ветров, потому что «Ферахфеза», которую он пел в стиле старинного айина, очень сильно отличалась от всех прочих «Ферахфеза», в стиле, который этот композитор привил себе с любовью и болью. Эта мелодия даже была чуждой архитектуре дома, в котором ее пели. Может быть, текст на персидском, а может быть, сама традиция так изменила голос Тевфик-бея, который был Мюмтазу так хорошо знаком, и придала ему оттенки изразцов на стенах старинных сельджукских мечетей; отблески лампад, освещавших в этих мечетях путь наряду с молитвами; запахи растрескавшихся со временем досочек старинных подставок для Корана. Между тем как голосу нея и стилю его звучания было неведомо ни новое, ни старое, он как сущность стремился лишь за безвременным временем, то есть за человеком и его судьбой. Но и этим он не ограничивался. Потому что иногда к голосу нея и человека примешивался голос тамбурина-кудюма, шедший будто из глубин земли, словно пробуждение, полное забытья и забвения, стряхнувший с себя пепел тысячи снов, прошедший среди десятка цивилизаций. И эти пробуждения и обретения себя были вовсе не напрасными. Ведь в голосе кудюма постоянно звучал чарующий зов древних религий; и его ритмичность добавляла этому погружению в божественное радение порядок, свойственный грешной земле.

Первый салам закончился оборвавшимся на середине мотивом, напоминавшим сломанное крыло. Нуран поискала глазами Мюмтаза, и они посмотрели друг на друга так, будто совершенно незнакомы. Уже сейчас старинная музыка превратила их друг для друга в фантазию, которую узнает только тот, кто ее видит, как это бывает во сне. Мюмтаз подумал: «Как все это удивительно».

Эмин-бей послал Ихсану улыбку, такую, какой обычно обмениваются, пережив совместный нелегкий опыт, а потом Тевфик-бей, мило улыбнувшись, потянул ней ко рту.

На сей раз Тевфик-бей играл на нее гораздо тише, возможно, для того, чтобы не вступать в соревнование, которое испортит произведение, и превратил мелодию в вырезанный с большим искусством на драгоценном камне изящный рельеф, которым можно только любоваться. Вместе с этим в некоторых местах молитвы его голос внезапно расширялся и рос. Мюмтаз увидел в руках Нуран собственные четки, и увидел, что у края пропасти старинной музыки она замерла в ожидании, словно принесла некий обет; молодая женщина выглядела так, будто говорила: «Эй, бесконечность, сожги меня!»; по ее лицу было видно, что она так ушла в себя и так страдает, однако ее плечи держались, как всегда, прямо. Полностью сознавая, что она делает, и владея собой, она противостояла этому урагану вечности, словно золотой галеон — шторму.

Мюмтаз представил, как во время этого айина в стамбульской обители мевлеви любимица падишаха Бейхан-султан, сидя на втором этаже в зарешеченных помещениях, отведенных для султанской семьи, должно быть, точно так же, как сейчас Нуран, молча наблюдала за шейхом Галипом, и лишь ее плечи пригибались от силы этой мудрости, насчитывавшей пять столетий. В фантазии Мюмтаза на мгновение вспыхнуло, как кружащиеся в божественном танце дервиши-мевлеви, подняв одну руку впереди, а вторую сзади и взметнув свои белые одежды, совершают поклоны, выработанные церемониалом нескольких столетий.

Он увидел Селима Третьего коленопреклоненным на разукрашенном золотом и серебром особом месте для повелителя, с лицом достигших просветления дервишей Хорасана и с огромным перстнем на пальце, среди этих таивших свою роскошь мелодий, которые он услышал лишь в последние годы жизни; словно садовник, который посадил в саду росток самой прекрасной из всех роз в мире, прекрасно сознавая, что она раскроет свою красоту в будущем.