Слышу, как Неда вытаскивают из багажника. Нас толкают вперед, Нед идет первым, я слышу его бормотание. Твердая земля, камни впиваются в мои босые ступни, как галька на пляже. Я жду мягких зарослей папоротника, хруста веток под ногами. Но гравий сменяется гладкими плитами, какой-то тропинкой. Значит, нас не казнят. И мы не в лесу.

Останавливаемся. Слышу, как скрипит, открываясь, дверь, дерево скребет по земле. Дверь какой-то постройки – во дворе, кажется. Меня обдает потоком холодного воздуха, и я дрожу. Это не сарай – это подвал или подземелье, чьи толстые стены не согреты теплом солнца.

Я дрожу, меня плотно обступили со всех сторон. Где-то впереди открывается дверь, снова борьба, бешено сопротивляется Нед, мне оттаптывают ногу, пока пытаются с ним совладать. Затаив дыхание, жду. Хлопает дверь, слышатся удары: Нед всем телом бросается на нее, яростно мыча в кляп. Молчи! Это не поможет.

Мы идем дальше, поднимаемся по каменным ступеням, я считаю их: всего двенадцать. Изношенный камень под ногами наверху сменяется теплым деревом, не таким твердым на ощупь. Открывается дверь, и я шагаю вперед.

Сзади какое-то движение, я жду удара, но вместо этого с моей головы срывают капюшон. Волосы потрескивают от статического электричества, глубоко вдыхаю носом, затем часто моргаю, чтобы глаза привыкли к темноте. Но ничего не вижу. Ни проблеска огонька, ни более светлых оттенков мрака.

Внезапно меня дергают за руку, сильные пальцы сжимают запястье. В горле зарождается тревожный крик. Только не это! Я брыкаюсь, ступня попадает в плоть и мускулы, но кто бы ни был у меня за спиной, он сильнее. Затем раздаются пилящие звуки, резкое царапание ножа эхом разносится по комнате, и вдруг громкий щелчок. Запястья больше ничто не сдавливает, и я по инерции ныряю вперед. Но не успеваю повернуться, как дверь хлопает. Лязгает замок.

И тут я осознаю: с той минуты, как этот человек вошел в мою спальню, наши похитители не произнесли ни слова.

3

Прошлое

– Когда приезжает твоя тетя? – поинтересовался доктор, отворачиваясь от папиной постели.

– Сегодня, но позже. Она едет из Парижа.

– Хорошо. – Ему будто бы полегчало.

Папа в кровати выглядит таким маленьким: тонкая как бумага кожа желтоватого оттенка, руки худые будто палочки. Рак распространился пугающе быстро. Диагноз поставили полгода назад, и вплоть до прошлой недели отец ходил, ел, пил. Теперь он не в состоянии обслуживать себя. Мне приходилось кормить и мыть его. Словно у меня появился ребенок.

– Что ты будешь делать? – спросил доктор. – После?

Я поняла, что это значит «когда папа умрет», и к глазам подступили слезы.

– Буду жить в Париже, с тетей, – сказала я, сглотнув их.

Я не любила врать, но боялась – если доктор узнает, что, кроме меня, за папой некому ухаживать, он отправит его в хоспис. А папа не хотел в хоспис, он хотел остаться дома. И никакой тети у меня не было, никого не было. Мне всего шестнадцать, и вскоре я останусь одна во всем мире.

После папиной смерти я хотела по-прежнему жить здесь. Я вполне способна сама о себе позаботиться – я много лет покупала продукты, готовила и убирала. Пришлось все взять на себя: из-за пьянства папа был не в состоянии этим заниматься. Но дом мы снимали, и, раз у нас не было родственников, которые могли бы меня забрать, меня бы передали под опеку. А я этого очень боялась.

Сначала я хотела спросить у мамы моей подруги Шэннон, нельзя ли пожить с ними – до следующего года, пока мы не окончим школу. Уверена, мне бы не отказали. Но летом они должны были переехать в Ирландию – мама Шэннон оттуда родом.

Они не знали, что я сама ухаживаю за папой. А когда спросили, я снова упомянула французскую тетушку – не хотела, чтобы обо мне тревожились.

– Кажется, ты говорила, у тебя нет родственников… – сказала Шэннон.

– Похоже, они с папой давно рассорились, – объяснила я. – Но когда он заболел, то позвонил ей и все рассказал. – Я помолчала. – Буду жить с ней в Париже.

Шэннон меня обняла.

– Она хорошая, твоя тетя?

– Чудесная.

В школу я не ходила уже две недели. Но это было неважно, все равно занятия почти закончились. Учителя знали о папиной болезни, а когда задавали вопросы, я говорила им то же, что и Шэннон: буду жить с тетей в Париже и в следующем году не вернусь.

Но я не собиралась в Париж, я хотела уехать в Лондон. Устроюсь там работать официанткой и стану откладывать на колледж.

4

Настоящее

Подняв к лицу дрожащие руки, я начинаю ногтями отцеплять скотч, который все еще заклеивает мне рот, а потом замираю. В комнате есть кто-то еще, слышно его хриплое дыхание.

Раздувая ноздри, прижимаю руки к лицу. Страх такой обжигающий, что хочется кричать. Застываю не дыша, но не слышу ни звука, и тогда понимаю: я слышала свое дыхание. Больше никого нет, я одна.

Дышать нормально не получается, и, отчаявшись, я болезненным рывком сдираю пластырь; кожу вокруг губ жжет, я начинаю жадно хватать ртом воздух. От вкуса клея вот-вот вырвет. Делаю глубокий вдох, успокаивая себя. Мне нужно подумать.