— И его тоже. Он составил целый список.

— Да что вы говорите?! Список? Я полагаю, «Вперед, солдаты Христа»[31] там имеется?

— Во первых строках.

— Еще бы… — сказал доктор Финч. — Лайт, Айзек Уоттс, Сабина Баринг-Гулд.

Последнее слово он выговорил, как принято в округе Мейкомб: расчленив на слоги и нараспев протянув «а» и «и».

— Все как один англичане. Англичане, Герберт, истые, чистые и неподдельные. Их, значит, выкинуть, но при этом «Славословие» петь, как принято в Вестминстерском аббатстве? Так… Теперь послушайте, что я вам скажу…

Джин-Луиза смотрела то на Герберта, который согласно кивал, то на дядюшку, который выглядел сейчас как Теобальд Понтифекс[32].

— …этот ваш инструктор — самый распоследний сноб.

— Он… как бы это сказать, сэр… из тех, кого в школе дразнят «гогочками».

— Ну еще бы. И вы что же — намерены следовать его инструкциям?

— Боже упаси, — сказал Герберт. — Хотел просто разок попробовать, удостовериться в том, о чем и так догадывался. Община это никогда не выучит. Да и потом, мне нравятся старые.

— Разделяю ваш вкус, — сказал доктор Финч, встал и подставил племяннице согнутую крендельком руку. — Мы встретимся с вами в следующее воскресенье, в это самое время, и если я увижу, что церковь не вернулась на землю, спрошу с вас лично.

По выражению его глаз Герберт понял, что это шутка. И засмеялся:

— Не беспокойтесь, сэр.

Доктор Финч повел Джин-Луизу к машине, где дожидались Аттикус и Александра.

— Подвезти тебя?

— Нет, конечно. — Доктор Финч имел обыкновение каждое воскресенье ходить в церковь и обратно пешком, невзирая, как он говорил, на ураганы, палящий зной или трескучий мороз.

Когда он уже шагнул прочь, Джин-Луиза окликнула:

— Дядя Джек, что такое «Д. В.»?

Доктор Финч со вздохом вскинул брови, обозначив на лице любимое выражение «Боже-до-чего-же-невежественны-нынешние-барышни», и ответил:

— Сокращение от Deo volente, что по-латыни значит «если на то Божья воля». Испытанная католическая формула.

8

В сырое воскресенье, ровно в 2.28 пополудни Джин-Луиза уподобилась личинке муравьиного льва, которую жестокий шалун вытащил из норки и бросил на солнцепек — ее тоже извлекли из уютного и покойного мира и оставили в одиночку защищать свой чувствительный кожный покров. Этому предшествовали следующие обстоятельства.

После обеда, за которым она угощала домашних дядюшкиными суждениями о тонкостях исполнения гимнов, Аттикус с воскресной газетой уселся в своем углу в гостиной, а Джин-Луиза предвкушала, как славно будет вечером в обществе доктора Финча пить самый крепкий в Мейкомбе кофе и есть кексы.

Позвонили в дверь. Она услышала, как Аттикус сказал: «Заходи!», а потом голос Генри ответил: «Готовы, мистер Финч?»

Она отшвырнула посудное полотенце, но еще не успела выйти из кухни, как Генри просунул голову в дверь и сказал:

— Привет.

И без малейшего промедления был тетушкой пригвожден:

— Генри Клинтон, тебе должно быть стыдно!

Генри включил на полную мощь свое сокрушительное обаяние, однако тетушка признаков растроганности не выказала.

— Ну, мисс Александра, — сказал он. — Вы же не можете долго на нас сердиться, даже если б и хотели…

— На этот раз я смогла эту историю замять — удастся ли в следующий?

— Поверьте, мисс Александра, мы это очень ценим. — И повернулся к Джин-Луизе: — В семь тридцать сегодня. И никаких пристаней. Мы пойдем шоу смотреть.

— Ладно. А сейчас вы с Атгикусом куда?

— В суд. Собрание.

— В воскресенье?

— Ага.

— Это правильно. Я забыла, что в наших краях политиканствуют по выходным.

Аттикус из гостиной позвал Генри, и тот сказал:

— Ну, пока, детка, до вечера.

Джин-Луиза вместе с ним вышла в гостиную, а когда за Аттикусом и Генри захлопнулась дверь, подошла к отцовскому креслу и стала подбирать разбросанные на полу газеты. Собрала, рассортировала и положила аккуратной кипой на диван. Потом решила навести порядок и на столике и, укладывая книги в стопку, заметила брошюрку размером с конверт для документов.

На обложке было изображено чернокожее злобное страшилище, а выше шло заглавие — «Черная чума». После фамилии автора значились его ученые звания. Джин-Луиза открыла брошюру, села в отцовское кресло и принялась читать. Дочитав, взяла за уголок, как дохлую крысу за хвост, и направилась в кухню. Предъявила тетушке:

— Это что такое, а?

Александра взглянула на книжонку поверх очков:

— Твоего отца.

Джин-Луиза нажала педаль мусорного ведра и бросила туда брошюру.

— Не делай этого, — сказала Александра. — Их теперь не найти.

Джин-Луиза открыла рот, потом закрыла рот, потом снова открыла.

— Тетя, да ты это читала? Ты хоть знаешь, что там?

— Разумеется.

Даже если бы тетушка нелестно помянула Господа Бога и непорочно зачавшую мать его, Джин-Луиза не была бы так потрясена.

— Тетя… ты… да ты понимаешь, что писания доктора Геббельса по сравнению с этим — невинный детский лепет?

— Я в толк не возьму, Джин-Луиза, о чем ты. В этой книге содержится множество неоспоримых истин.