Читаем Пойдем со мной полностью

К дому пришли репортеры. Трейси держала их на расстоянии, отгоняя их с нашего участка, словно стаю бродячих собак. Я не сомневался, что, будь у нее ракетница, она бы пустила ее в ход. Мой сотовый телефон стал порталом, через который ведущие новостей, помощники политиков, представители Национальной ассоциации защиты прав человека и все виды стервятников вылезали наружу, хлопали пыльными черными крыльями и изливали мне в ухо свои беспорядочные, безжалостные банальности. В тех редких случаях, когда я случайно отвечал на один из таких звонков, голод и нетерпение, звучавшие в почти человеческих голосах этих созданий, вызывали у меня чувство омерзения. Я вообще перестал отвечать на звонки. Когда батарея в конце концов села, я не стал заряжать телефон. Черт бы с ним.

Ощущение, что ты сбежала от меня, но в то же время просачиваешься в мои поры, вторглось в мой мозг, затуманило зрение. Теперь в доме чувствовалось чье-то присутствие. Я улавливал запах твоих духов Tommy Girl в коридоре наверху. Краем глаза замечал какое-то движение, но, когда оглядывался, рядом никого не было. Лежа в постели, я погружался в сон и чувствовал, как твои губы касаются моего лба, точно так же как в то утро, когда ты умерла. Возможно, так ведет себя полный надежд и галлюцинаций скорбящий разум, хотя я начал задаваться вопросом, не осталось ли в доме твоего отголоска – темного пятна, метки оборванной жизни. Однажды вечером, выйдя из душа, я взглянул на запотевшее зеркало в ванной и увидел на стекле смазанный след, как будто ты проскользнула сюда и прижалась лицом к запотевшему стеклу. Я мог разглядеть тебя во всех подробностях. Это потрясло меня, ослабило какую-то пружину внутри, и мне пришлось прижаться к стене, чтобы не упасть. Ты пришла сюда и оставила свой след, пока я принимал душ? Здесь побывала какая-то частичка тебя? Я вошел в нашу спальню, вышел на лестничную площадку, мой разум был в смятении, полон иррациональных мыслей, и мне казалось, что он вот-вот развалится на части. Неужели я правда верил, что увижу тебя? Вернувшись в спальню, я увидел на ковре у кровати полукруг влажных следов. Я издал стон измученного, убитого горем человека, а затем понял, что это были мои собственные следы. Потом я вернулся в ванную, но отпечаток твоего лица на зеркале уже исчез. Я чувствовал, что упустил что-то важное и что это упущение привело к какой-то непоправимой трагедии. Как будто одной трагедии мне было недостаточно. Именно тогда я заплакал, упершись руками в бортики раковины и уставившись в немигающий глаз сливного отверстия. На дне водостока я увидел вспышку белого света, необъяснимое мерцание, которое тут же исчезло. И в этот момент я услышал – или мне показалось, что я услышал, – бесплотный голос, далекий, но ясный, как день, доносящийся прямо из водостока: «Кто там? Там кто-то есть?»

Я отпрянул от раковины, по моей коже побежали мурашки, как будто какой-то дух проник сквозь пустоту бесконечного пространства и ткнул меня ледяным пальцем в основание позвоночника. Взяв себя в руки, я снова заглянул в водосток и увидел, что там нет ничего, кроме ничем не примечательной черной дыры.

Я сходил с ума без тебя, Эллисон. Потому что именно это и делает с человеком горе. Оно отнимает у нас часть нас самих, оставляя на этом месте воронку безумия и иррациональности.

Что, если бы я пошел с тобой в тот день? Что бы это изменило? В моем сознании была бесконечная череда альтернативных возможностей, планов сущего, где я был с тобой и ты не погибла, и те, другие версии нас, счастливо жили в блаженном неведении о моем горе. Идиотская умная колонка «Алекса» дважды сама по себе включала твой плейлист восьмидесятых, Патти Смит пела «The Warrior»[1]. Я слушал эту песню и плакал.

Впервые я был рад, что у тебя нет живых родственников, Эллисон. Твой отец погиб в автомобильной катастрофе, когда ты была еще ребенком, твоя старшая сестра утонула, когда вы обе были подростками, а твоя мать спилась много лет назад, вероятно, из-за злого рока, преследовавшего твою семью. Возможно, из-за того, что ты осталась круглой сиротой, внутри тебя поселилась тьма – бездонная, лишенная света пещера, которая была твоей душой. Ты редко говорила о своих родных, хотя у меня возникло ощущение, что ты скучала по ним или, по крайней мере, тебе не хватало тепла семейного очага, который не ограничивался бы нами двумя. Это звучит ужасно, но в первые дни после твоей смерти я был благодарен, что их уже нет – я бы не смог позвонить им. Я бы не смог принять этих людей в нашем доме, где я был бы вынужден общаться с ними, разделять их горе и вести себя как настоящий мужчина. Я просто был не в состоянии этого сделать.