Читаем Погоня полностью

На рассвете они выбежали к широкой возделанной долине, где приютился в речной излучине под горой уютных размеров городок. Выходило, что это как будто бы Межибож, хотя Золотинка испытывала подозрение, что невозможно на самом деле совершить столь точный, безошибочный бросок за сто верст ночной скачки через поля, ручьи, заболоченные луговины, непроходимые леса и буераки.

В любом случае однако серого пора было отпустить. Золотинка расседлала волка, он сделал несколько неверных шагов, сразу же обессиленный, и, покачнувшись, рухнул. Следовало надеяться, что очухается. По правде говоря, не было ни времени, ни желания возиться с душевно измученным волком, Золотинка и сама устала, разбитая если не душой, так телом, а передышки впереди не предвиделось.

Озаренный едва поднявшимся солнцем, в резкой чересполосице тени и света — сверкающих граней шпилей, башен и крыш, город казался рядом. Но теперь, когда Золотинка принуждена была полагаться только на собственные онемевшие от езды ноги, самые близкие расстояния слагались в нечто весьма заметное. Солнце уже сушило росу и городские ворота растворились, впуская в себя нагруженные крестьянские возы, а Золотинка только-только еще спустилась к дороге, чтобы замешаться в толпу.

Тянувшиеся в город крестьяне ни о чем ином и не говорили, как о блуждающем дворце. Возбуждение проникло на погруженные в утреннюю тень улочки; продвигаясь к торгу как средоточию городской жизни, Золотинка раз и другой должна была сторониться, пропуская озабоченно скачущих куда-то всадников, спозаранку уже вооруженных и в доспехах. Городская стража, все эти седобородые, толстые дядьки с похожими на орудие мясника бердышами, сосредоточилась возле корчмы, обычного, по видимости, места сбора на случай чрезвычайных обстоятельств.

На торгу, где продавцы и покупатели смешались, словно забыв, зачем они все сюда собрались, охрипшим голосом угрожал глашатай: «…Под страхом жестокого наказания! А будет кто этот наш, великого государя Могута, указ не слышит в своем малоумии, и того ослушника казнить смертию без всякого снисхождения!..»

Податливые на доходчивое слово торговки покачивали головами и вздыхали. Да и не мудрено было завздыхать, тщетно пытаясь уразуметь, о чем все ж таки указ толкует: что «оного сатанинского наваждения, именуемого в народе блуждающие дворцы» вовсе не существует, поскольку дворцы эти игра неблагонамеренного воображения, «блазнительный обман рассудку», или же, что дворцы эти все ж таки есть, в особенности, что касается того, что явился под Межибожем во второй день месяца зарева и стоит там поныне. Вещественность последнего, к тому же, убедительно подтверждалась строгим запретом этот «блазнительный обман рассудку» испытывать, привычная свирепость выражений, которыми изъяснялся указ, как раз и свидетельствовала о несомненной, даже обыденной действительности «блазнительного обмана».

Словесные упражнения великого Могута и его приказных мало занимали Золотинку, которая скромно пристроилась в задах толпы; надобно было знать дорогу к блуждающему дворцу, то есть, вообще говоря, установить, куда же она все ж таки попала, как называется этот город? Межибож ли это?

Простая как будто бы задача и до смешного трудная. Что же ей было делать, дернуть за рукав зазевавшегося мужичка, чтобы ошарашить его вопросом: «Дяденька, а как называется этот город?» Чувство изящного, так тесно связанное с чувством меры, подсказывало Золотинке, что грубая любознательность со стороны замурзанного семилетнего сопляка едва ли будет правильно понята. Но невозможно было придумать ничего умнее! Оказывается, очевидное и само собой разумеющееся — это самая неуловимая вещь на свете!

Напрасно Золотинка толкалась в толпе, потупив глаза и насторожив уши.

— Врешь! А вот и врешь! — тихо упорствовал худосочный мужичок с красноватыми, больными глазами. В этой смутной, словно чего-то через силу таящей, подспудно возбужденной толпе каждый говорил сам с собой и сам себе, кому бы он чего при этом ни доказывал и с кем бы ни пререкался. — Что я тебе говорю: одни на десять, да вынесет. Есть люди, знают. Слово знать надо. Один на десять, а вынесет! Золото и узорочье, платье. Одно платье восемьсот червонцев станет!

— Врешь восемьсот червонцев! — тотчас же отзывался пойманный за руку прохожий. — Таких платьев-то отродясь не бывало! Что же оно, катаного золота что ли?

Забывши, что мгновение назад еще он пытался вырваться от непрошеного собеседника, случайный прохожий — видать, из сапожников, в кожаном переднике, ждал объяснений. И готов был спорить, согласный, однако, принять всякий разумный довод.