– А что можно про тебя рассказать? – Елизар протянул руку, прикрыл ладонь Магды, и было в том жесте столько нежности, что Магда растерялась. Подчиняясь сильным и горячим пальцам Елизара, она ковшиком раскрыла ладонь, улыбаясь и что-то шепча. Но звук слабого голоса поглощал рокот колес…

Ах, какое блаженство разливалось сейчас в душе Елизара! И, возможно, неожиданно для самого себя он принялся легонько постукивать пальцами о ладонь Магды, напевая песенку, которую десять раз на день крутили по поездной трансляции:

Точнее, Елизар не пел, а только выговаривал слова с таким отдаленным намеком на мелодию, что можно было принять песню за рапорт. Если бы не сияние глаз… Магда засмеялась, приподнимая и опуская в такт «рапорту» плечи, и, не выдержав, присоединилась, вгоняя слова в мелодию грубоватым с хрипотцой голосом:

Елизар одобрительно отмеривал коротким кивком каждое слово песенки, выжидая, когда Магда допоет куплет, чтобы не прозевать припева, а дождавшись, он достойно ринулся на подмогу, дергая башкой и горланя на все купе:

Магда достала из шкафчика бутылку с остатками водки, граммов сто пятьдесят там плескалось, не более. И поставила на столик. Не упьется от такого количества Елизар.

Сюрприз произвел впечатление. И Елизар с еще большим усердием пустился выводить слова беспечной песенки про тучу…

– Ладно, хватит, разошелся! – осадила Магда. – Из-за тебя ничего не услышишь…

Елизар лишь подмигивал ей разом обоими глазами, продолжая барабанить по столику.

Колеса вагона ритмично разгоняли слова скачущей песенки. Казалось, вагон сейчас сорвется с рельсов и взлетит в густую ночь, к мигающим звездам.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Вторые сутки они продирались сквозь таежное пепелище. И не было конца кладбищу сгоревших деревьев. Еще не прибитый дождем и снегом запах гари говорил о том, что пожар здесь бушевал недавно, месяца два-три назад.

–  Ничего, ребятки. Доползем до реки, там и до базы рукой подать,– приговаривал Старший.

Он мог проскочить этот участок, доверяя своему опыту: участок вполне подходящий для возведения полотна дороги. И перепады высот в допуске, и грунт подходящий. Но не хотел себе этого позволить Старший, он не мог привезти карту с немым пятном.

–  Если и база наша попала под огонь?– проговорил Карабин.

Что ему тут ответить? Конечно, если бы не такие сложные условия, они еще вчера бы вышли к реке, а может быть, и к Большому каньону… Еще Старший промолчал о том, как прошлой ночью его разбудил посторонний шум, скорее бормотание. В ночной тишине сгоревшей тайги, где, казалось, любой источник звука превратился в тлен, это бормотание производило жуткое впечатление. В темноте Старший вытянул руку, тронул спальный мешок Карабина. Бормотание прекратилось…

Карабин бредил. Днем сегодня он выглядел особенно вялым, если только можно представить бодрым человека, который последние две недели питался лишь тощей кашей из перловки, наполовину сдобренной черемшой. Да при такой работе… Нет, вялость Карабина особая, болезненная. Черт взял бы эту гарь, из-за которой не разглядеть лица. А если и разглядеть– чем Старший мог помочь своим спутникам?