Читаем Поезд полностью

– Сейчас мне из Центрального Комитета позвонили… Говорят, были в Реченске… Лица людей хмурые, понимаешь. Лица обыкновенных людей, на главной улице. Остановили одного, второго, поинтересовались. Оказывается, не могут купить в магазинах простых вещей. Стали дальше копать: почему нет завоза в торговую сеть необходимых товаров? И выясняется – сортировочная горка плохо работает. До Урала-батюшки стоят поезда с товарами. Вот как! Один диспетчер на горке может испортить настроение населению целого региона. Позвонил я им сейчас… Думаете, не выставили причину?

– Выставили, Семен Николаевич, – кивнул Свиридов.

– Выставили, Алексей Платонович. – Министр выдвинул ящик, достал платок, протер очки. – И такую причину выставили, что не посчитаться нельзя, вроде правы. Только грозным голосом и заставляешь, выводишь на предел человеческих возможностей. А разве это дело?! Предел, он и есть – предел! – Министр повысил голос. – И вы тоже, Алексей Платонович…

– Что я? – встрепенулся Свиридов.

– У вас в Чернопольске живет Харитон Викторович Васильчиков.

– Живет, – Свиридов нахмурился, он уже понял, куда клонит министр.

– Помню, была у старика задумка о принципиально новом комплексе для работы на горке. И что! Конечно, старик – мечтатель. Но изобретатель должен быть мечтателем… Если бы то, что он надумал, сделать… Это, считайте, революция в технологии работы на горке… Прошу, Алексей Платонович, пока дела свои сдаешь в Чернопольске, съезди к старику. Он обиды держать не станет, хоть и есть у него для этого основания… Не на тебя, ты как производственник тут ни при чем… Пришли его чертежи мне. Я передам в Институт, в конструкторское бюро. Необходимо объединить усилия в этом деле, давно назрело. А одному Харитону Викторовичу не совладать, силы уже не те – седьмой десяток досчитывает.

Министр положил подбородок на сплетенные пальцы согнутых в локтях рук. Его крупная голова в такой домашней позе казалась еще крупней, а глаза, такие непривычные без очков, не мигая смотрели на Свиридова, излучая какую-то элегическую печаль. Не помнил Свиридов таким министра.

– Дай бог некоторым выдать хотя бы часть того, что сделал Харитон Викторович. Годами отпуск не брал. Вот преданность делу… А у нас, понимаешь, есть командиры – в субботу на работу выйдет, на понедельник отгул берет. Или там, двадцать четыре дня отпуск, да еще и выслугу лет линейным командирам учитывают, а он идет в добровольную дружину, справку приносит, что хулиганов ловил. Якобы! Смешно, да? Было бы у нас побольше таких Викторычей, мы сейчас не о планах государственных заботились бы, а просили работу у государства… Так как ты думаешь, Алексей Платонович, реально то, что я предлагаю?

. – Вполне, – согласился Свиридов. – Я поеду к Васильчикову.

– Поезжай… Он ведь один ворочает такие дела. Да еще и мешал ему кто-то. Так зажали – с транспорта уходил человек, столько лет потерял. Потому что мешали ему некоторые, со степенями, которых голыми руками не возьмешь. В регалиях да при билете. Такую демагогию запустят – рад не будешь. Как же! Уральский неотесанный мужик да в калашный ряд лезет… Повидаешь Васильчикова – поклон от меня передай. А не успеешь – своему преемнику накажи…

Свиридов слушал и с тревогой ждал, что вот-вот раздастся какой-нибудь важный телефонный звонок или войдут в кабинет с неотложным делом, и разговор вновь будет прерван. Или министр сам должен будет срочно уехать. Надо было торопиться, а с чего начать, Свиридов так и не знал…

– Так вот, Алексей Платонович, сдавай дела главному инженеру – и в Североград, ознакамливайся… И еще! Сегодня в семь тридцать вечера, если не изменится ситуация, – поеду тебя представлять в Центральный Комитет. Не скрою, намечена еще одна кандидатура на Североградскую дорогу. Хочу надеяться, что ты оставишь хорошее впечатление в Центральном Комитете… Затем вынесем твое назначение на коллегию. Есть вопросы, просьбы?

Откуда, из какого потаенного закутка человеческого сознания, нет-нет да возникает чувство осторожности или, скорее, страха – за то, что доброе слово в защиту не только человека тебе близкого, но и против какой-то несправедливости может изменить твою собственную судьбу, вызвать недовольство тобой, заронить подозрение…

И Свиридов сейчас сердился на себя за этот страх.

Вначале он дал себе слово как-то защитить Савелия, помочь ему подняться, добиться у министра достойной должности для Савелия на той же дороге. Не уезжать же ему из города, в который врос корнями. Но постепенно, с приближением решающего момента, он остывал, благоразумие остужало порыв, и, подобно тому как огонь угасающей свечи уплотняет мрак, Свиридов все больше поддавался этому унизительному страху… Искал оправдание… Что ему Савелий Прохоров, в конце-то концов? Да, так случилось, что они жили в одной комнате общежития. Но если разобраться, не так уж они и дружили. Вот с Аполлоном Кацетадзе Савелий дружил – это точно…

– Тогда – всё! – подытожил министр. – К девятнадцати часам будьте в приемной. До встречи!