Всего лишь через несколько секунд незадачливый охотник исчезнет в пропасти с последним ужасающим воплем: «Это – Бууу!..» Всего лишь через несколько минут отчаянного бега Венера увидит своего любимого на земле, растерзанного вепрем.

Конечно, аллегорию Кэрролла можно без особого риска применить к практически любому сюжету. Но в этом случае вспомнить пародийную поэму-«агонию» кажется особенно уместным. В «Венере и Адонисе» юмор сплавлен с печалью, а печаль с юмором. В ретроспективе, комедия любви оказывается увиденной сквозь призму смерти и скорби, а трагедия смерти – сквозь причуды и капризы любви. Это и делает поэму Шекспира столь завершенной – «закругленной» (circular), если употребить любимое выражение Джорджа Чапмена.

«Новый Тарквиний», или Приключения Лукреции в России

I

Вторая поэма Шекспира «Обесчещенная Лукреция» (The Rape of Lucrece, 1594) написана через год после первой. По сравнению с «Венерой и Адонисом» ситуация в ней как бы вывернута наизнанку. Там могучая богиня домогается любви смертного, здесь над женщиной доминирует властный мужчина. Там идет любовная игра, здесь – грубое насилие. Там основное действие происходит под яркими лучами солнца, здесь – под покровом угрюмой ночи. Там сцены соблазнения Адониса окрашены нежным лиризмом и улыбкой, здесь – ни проблеска веселости, все предельно серьезно и безотрадно.

Для изображения Тарквиния, воплощенного греха, и Лукреции, воплощенного целомудрия, Шекспир с большой силой использует символику тьмы и света. Мы видим Тарквиния, крадущегося темным коридором с багровым факелом в руках – символом его распаленной похоти. Лукреция безмятежно покоится во сне, как светлая луна, прикрытая облаком – полупрозрачным пологом постели.

Вот он склонился над своей беспомощной жертвой – «как страшный и беспощадный лев», говорит Шекспир, и мы вспоминаем влюбленную Венеру, покрывающую поцелуями поверженного наземь Адониса, – «как алчущий орел, крылом тряся и вздрагивая зобом плотоядно». Но там это звучало шуткой, парадоксом, а здесь действительно животное начало побеждает человеческое и человек превращается в дикого хищника.

Большую часть поэмы занимает не действие, а речи. Прения между насильником и жертвой составлены с таким же искусством, как спор Венеры и Адониса; в доводах Лукреции, увещевающей Тарквиния, кажется, ничего не упущено. Ее проклятия Ночи после ухода насильника и злодея (напоминающие проклятия Смерти в устах Венеры, оплакивающей Адониса), ее угрозы Тарквинию, ее отчаянье и горе, ее горькие упреки самой себе, ее решимость умереть – все это выражено с большой поэтической силой и по всем правилам ораторского искусства.

Лукреция пишет супругу, призывая его срочно вернуться, и передает письмо гонцу. Ее тоскующий взгляд останавливается на картине, изображающей гибель Трои. И там, и здесь виною бедствий – преступное осквернение брака. Негодование против Париса, нарушившего законы гостеприимства, и коварного предателя Синона переполняют ее душу. Обессиленная горем, она не может заснуть. Возвратившемуся наконец мужу она открывает свое бесчестье, берет с него и других римлян клятву отомстить и вонзает себе в грудь кинжал. Луций Юний Брут и другие, используя это событие, возбуждают римлян и поднимают мятеж, окончившийся изгнанием Тарквиния и основанием Римской республики.

Если «Венера и Адонис» написана в традиции легкой эротической поэмы и в ней чувствуется влияние Овидия, то «Лукреция» принадлежит другому, назидательному жанру поэзии. Однако сцена в спальне Лукреции тоже эротична, хотя и в другом, жестком и агрессивном, роде. Сцена самоубийства способна растрогать самое заскорузлое сердце. Да и сама тема супружеской верности всегда привлекает публику. Неудивительно, что и вторая поэма имела большой успех, при жизни Шекспира она переиздавалась, по меньшей мере, шесть раз («Венера и Адонис» выдержала до пятнадцати изданий). И все-таки, на наш вкус, риторики в ней многовато.

II