Читаем Poems and Problems. Poems полностью

33. Каким бы полотном

Каким бы полотном батальным ни являласьсоветская сусальнейшая Русь,какой бы жалостью душа ни наполнялась,     не поклонюсь, не примирюсьсо всею мерзостью, жестокостью и скукойнемого рабства — нет, о, нет,еще я духом жив, еще не сыт разлукой,     увольте, я еще поэт.Кембридж (Массачусетс), 1944

34. О правителях

Вы будете (как иногда           говорится)смеяться, вы будете (как ясновидцы     говорят) хохотать, господа —         но, честное слово,     у меня есть приятель,             которогопривела бы в волнение мысль поздороватьсяс главою правительства или другого какого             предприятия.   С каких это пор, желал бы я знать,             под ложечкой     мы стали испытывать вроденежного бульканья, глядя в бинокль     на плотного с ежиком в ложе?           С каких это пор     понятие власти стало равно   ключевому понятию родины?Какие-то римляне и мясники,Карл Красивый и Карл Безобразный,   совершенно гнилые князьки,   толстогрудые немки и разныелюдоеды, любовники, ломовики,   Иоанны, Людовики, Ленины,все это сидело, кряхтя на эх и на ых,   упираясь локтями в колени,   на престолах своих матерых.   Умирает со скуки историк:   за Мамаем все тот же Мамай.В самом деле, нельзя же нам с горя   поступить, как чиновный Китай,кучу лишних веков присчитавший   к истории скромной своей,   от этого, впрочем, не ставшей        ни лучше, ни веселей.   Кучера государств зато хорошипри исполнении должности: шибко   ледяная навстречу летит синева,   огневые трещат на ветру рукава…   Наблюдатель глядит иностранныйи спереди видит прекрасные очи навыкат,   а сзади прекрасную помесь диванной      подушки с чудовищной тыквой.         Но детина в регалиях или             волк в макинтоше,в фуражке с немецким крутым козырьком,   охрипший и весь перекошенный,      в остановившемся автомобиле —          или опять же банкет          с кавказским вином —                   нет.          Покойный мой тезка,      писавший стихи и в полоску,      и в клетку, на самом восходе   всесоюзно-мещанского класса,      кабы дожил до полдня,        нынче бы рифмы натягивал          на «монументален»,            на «переперчил»              и так далее.Кембридж (Массачусетс), 1944

35. К кн. С.М. Качурину

Перейти на страницу:

Похожие книги

Москва
Москва

«Москва» продолжает «неполное собрание сочинений» Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), начатое томом «Монады». В томе представлена наиболее полная подборка произведений Пригова, связанных с деконструкцией советских идеологических мифов. В него входят не только знаменитые циклы, объединенные образом Милицанера, но и «Исторические и героические песни», «Культурные песни», «Элегические песни», «Москва и москвичи», «Образ Рейгана в советской литературе», десять Азбук, «Совы» (советские тексты), пьеса «Я играю на гармошке», а также «Обращения к гражданам» – листовки, которые Пригов расклеивал на улицах Москвы в 1986—87 годах (и за которые он был арестован). Наряду с известными произведениями в том включены ранее не публиковавшиеся циклы, в том числе ранние (доконцептуалистские) стихотворения Пригова и целый ряд текстов, объединенных сюжетом прорастания стихов сквозь прозу жизни и прозы сквозь стихотворную ткань. Завершает том мемуарно-фантасмагорический роман «Живите в Москве».Некоторые произведения воспроизводятся с сохранением авторской орфографии и пунктуации. В ряде текстов используется ненормативная лексика.

Дмитрий Александрович Пригов

Поэзия
Зной
Зной

Скромная и застенчивая Глория ведет тихую и неприметную жизнь в сверкающем огнями Лос-Анджелесе, существование ее сосредоточено вокруг работы и босса Карла. Глория — правая рука Карла, она назубок знает все его привычки, она понимает его с полуслова, она ненавязчиво обожает его. И не представляет себе иной жизни — без работы и без Карла. Но однажды Карл исчезает. Не оставив ни единого следа. И до его исчезновения дело есть только Глории. Так начинается ее странное, галлюциногенное, в духе Карлоса Кастанеды, путешествие в незнаемое, в таинственный и странный мир умерших, раскинувшийся посреди знойной мексиканской пустыни. Глория перестает понимать, где заканчивается реальность и начинаются иллюзии, она полностью растворяется в жарком мареве, готовая ко всему самому необычному И необычное не заставляет себя ждать…Джесси Келлерман, автор «Гения» и «Философа», предлагает читателю новую игру — на сей раз свой детектив он выстраивает на кастанедовской эзотерике, облекая его в оболочку классического американского жанра роуд-муви. Затягивающий в ловушки, приманивающий миражами, обжигающий солнцем и, как всегда, абсолютно неожиданный — таков новый роман Джесси Келлермана.

Нина Г. Джонс , Полина Поплавская , Н. Г. Джонс , Михаил Павлович Игнатов , Джесси Келлерман

Детективы / Современные любовные романы / Поэзия / Самиздат, сетевая литература / Прочие Детективы