Читаем Подвойский полностью

«Хорошая моя Нина! Не нужно больше ходить и просить о переводе в земскую больницу, бесполезно. Что меня не переведут в земскую больницу — порукой тому одиночка моя. Ты просишь меня передать от себя прошение о переводе. К чему! Чтобы отрывать начальство от дела... Не такое теперь для него время! Видит начальство, в каком я состоянии, и если с постели заперло в одиночку, значит, поступило по закону, а ты рекомендуешь мне прошением сдвинуть его с законной дороги! Нехорошо, дорогая! Ты ставишь личные интересы выше общественных.

Я бодро, голубчик, перенесу заключение, и болезнь моя, думаю, не помешает этому. Приду к тебе здоровым духом...»

Три месяца держали Николая в одиночке. Ему сообщили об исключении из лицея. Оборвалась переписка с Ниной — она была арестована и приговорена к пятилетней ссылке в Тобольскую губернию. В мучительном одиночестве подводил он итоги своей двадцатипятилетней жизни. Жаль, конечно, что перед самыми выпускными экзаменами исключили из лицея. Но главный экзамен он выдержал. На память не раз приходили слова из письма В. И. Ленина: «...Вы приняли посвящение в ряды солдат революции». В этих словах — его судьба и дальнейшая жизнь.

Перед судом Н. Подвойского обследовала компетентная медицинская комиссия в составе врачей Н. В. Соловьева, П. П. Викторова и других. Она оформила официальное заключение, приложив его к судебному делу и выдав копию больному. В нем говорилось, что из-за травмы головы и позвоночника Николай Подвойский болен тяжелой болезнью и нуждается в стационарном лечении. Но, несмотря на это, суд приговорил Николая Подвойского к пятилетней ссылке в Якутию. Власти считали, что избиение до полусмерти, исключение из лицея, ссылка навсегда отобьют у него охоту к «бунту». Но именно в эти дни Николай принял твердое' решение стать профессиональным революционером.

Пока готовилось и шло судебное разбирательство, комитет РСДРП по предложению Михаила Кедрова развернул борьбу демократических кругов за то, чтобы Николаю Подвойскому было разрешено вместо ссылки выехать для лечения за границу. Возмущенная общественность города сравнивала ссылку при таком состоянии здоровья Подвойского с запланированным, преднамеренным убийством. Власти, уверенные в том, что Подвойский скорее всего не выживет или в лучшем случае останется беспомощным инвалидом, сочли благоразумным пойти на уступку. Они «милостиво» разрешили Подвойскому в сопровождении фельдшера или медсестры выехать на собственные средства для лечения за границу. Таких средств у Николая, естественно, быть не могло. Их выделил Ярославский комитет РСДРП.

...26 марта 1906 года. Давно осталась позади Москва. Мерно стучат колеса, покачивается вагон. Подвойский полулежит у окна. Он жадно всматривается в посеревший под солнцем снег — наступила весна, пора обновления. Скоро Смоленск. Там второе, закупленное товарищами, место в купе займет сестра милосердия Н. Сущева, которая и будет сопровождать его как тяжело больного за границу.

В Смоленске высокая медсестра в халате и белоснежной косынке с красным крестом вошла в вагон, уверенно открыла дверь купе Подвойского и взглянула на больного. Николай увидел... родные глаза-родники. Это была Нина Дидрикиль — товарищи устроили ей побег по дороге в ссылку, снабдили паспортом на имя Н. Сущевой и поручили вывезти Николая Подвойского за границу. Нина вошла в купе и захлопнула за собой дверь. Вошла, чтобы никогда уже не уходить от Николая Подвойского, отныне ставшего для нее Николушкой — самым родным человеком, самой надежной опорой в ее жизни.

Несколько месяцев пролежал Николай в клиниках Германии. Лишь в конце 1906 года он стал самостоятельно ходить. Врачи решили, что теперь главное — хорошее питание, свежий воздух, постоянные прогулки. Нина и

Николай пешком перебрались в Швейцарию и поселились около Берна. Здесь, в бернской мэрии, они зарегистрировали свой оказавшийся очень счастливым и прочпым брак.

Берн поразил Николая Ильича и Нину своей благоустроенностью и безмятежным спокойствием. Опи целыми днями ходили пешком. Любовались готическим собором XV века, расположенным в центре города, ратушей, крепостью, аккуратными домами с высокими крышами и расписными фасадами, фонтанами, статуями, причудливыми башенками. Подолгу стояли на высоком мосту Кир-хенфельдбрюкке и смотрели с него на город, на бурлящий поток холодной реки Ары. Дивились красоте горных вершин: Глетчер, Эйгер. Юнгфрау. Поднимались на гору Гуртен. Гуляли по ухоженному, как сад, лесу Бремгар-тен. Тихий и зеленый Берн казался им всеми забытым земным раем. Уютные кафе — на каждом шагу. Море цветов. Чисто выметенные, отлично мощенные улицы всегда заполнены нарядной приезжей публикой. И повсюду медведь — символ города. Он напоминал им Ярославль, символом которого также был медведь.