А очень просто: он попал в отверстие понтона вместе со струей воды и заткнул его, как пробка. Поэтому в отсеке понтона остался воздух и понтон понесло по дну морским течением к берегу. Потом рыбаки заметили огромную железную бочку, которая торчала из воды, и догадались, что это и есть наш пропавший понтон. Оттуда его и прибуксировали к нам.

Виновника сперва и не заметили. Только когда стали разглядывать понтон и разгадывать причину его подвижности, увидели дохлого бычка, торчавшего из дырочки среднего отсека.

Скоро о бычке все забыли… А мне он снился еще три раза. Смотрел на меня и будто спрашивал о чем-то. Но о чем, я не могу припомнить.

И с тех пор у меня пропал интерес к охоте на акул.

А запасной ствол-заряд я сдал в кладовую.

Необыкновенное озеро

Это было далеко от моря, в горах.

Казалось бы, что делать водолазам в горах? Нечего. Но вот портовое начальство снимает нас с корабля, сажает на самолеты и велит срочно лететь.

— Куда? — спрашиваем нашего старшину дядю Мишу.

— В горы, — отвечает он.

«Что за странная командировка?» — думаем мы.

Берем с собой на самолеты водолазное имущество и еще больше удивляемся: приказано грузить столько водолазных рубах, сколько никогда не брали даже в море.

— Куда столько?

— Пригодятся, — отвечает нам старшина, — может быть, еще и нехватит.

— Да что мы, в водопад полезем?

— Не в водопад, а в такое место, куда не ходил еще ни один водолаз.

Больше старшина ничего не сказал, и мы сели в самолеты.

Посадили нас на истребители, хотя время было и невоенное. Оделись мы в зимние шубы, а стоял апрель месяц, шапки, башлыки и очки надели. Парашюты взяли.

Я сел в кабину истребителя, к меня привязали ремнями к сиденью. Водолазные рубахи тоже со мной. А товарищи мои на других самолетах. Здорово мчались. Только одни толчки вперед чувствовали, да концы башлыка у меня трепетали, как плавники черноморской скумбрии, когда за нею гонится дельфин.

Захотелось мне, по водолазной привычке, взглянуть на грунт под ногами, нагнул голову за борт, а ее ветром так рвануло, что чуть было не оторвало совсем, еле выхватил из-за борта. Сразу присмирел. Шею потом два дня поворачивать не мог.

Лечу и думаю: «Куда же мы летим? Что там за место особенное, в которое мы еще не спускались? Водолазы мы бывалые. Десятки пар брезентовых рукавиц стер я о стальные тросы, ржавое железо и валуны под водой. Не один пуд морских ракушек, креветок и речных улиток раздавил свинцовыми подметками. Двенадцать лет уже работаю водолазом и за эти годы, кажется, немало испытал.

Спускался я в темные отсеки затонувших кораблей, где мог заблудиться, сломать ногу, убиться в провалах угольных бункеров, разрезать и придавить воздушный шланг среди толстого рваного железа.

Корабли эти лежали иногда на предельных морских глубинах, где врачи разрешали оставаться только пятнадцать, двадцать минут и подниматься с грунта два с половиной часа, чтобы от резкой перемены давления не случилась кессонная болезнь.

Спускался, например, в грязь, возле Старого Петергофа, где надо было найти трубу, проложенную еще в прошлом столетии. Лягушек там было — тьма. Жили они, и никто их не тревожил, а я вот залез.

Водолазная помпа подавала мне воздух от подножья мраморной богини — статуи фонтана, а я неподалеку ввинчивался в жидкий грунт этого заросшего озера-болота. Лягушки прыгали и кричали так оглушительно возле шлема, что я сам чуть не заквакал. Влезал в болото — и надо мной смыкалась густая туча тины, грязи до тех пор, пока не нащупал подметкой старый железный трубопровод. Застропил трубу, и меня потянули наверх.

Сам я вылезти уже не мог. Чуть шланг и сигнал не оборвали, пока вытаскивали. Когда подняли, был я похож на огромную лягушку.

Спускался однажды в старый заводский колодец с запутанными узкими ходами, который водолазы называют „кофейником“. Чистил его и чуть в нем не остался.

Но нигде и никогда ни мне. ни товарищам не требовалось столько водолазных рубах для работы, сколько мы везли теперь. Что же это нас ожидало?»

И пока я так размышлял, сидя в кабине, самолет вдруг как ухнет вниз метров на пятьдесят, между каких-то гор. У меня и дух захватило, слова выговорить не мог. Потом выровнялся, опять хорошо стало, я даже запел.

Но вот самолет снова стал падать на крыло, и я увидел верхушку горы, а на ней стоит торчком что-то вроде стрекозиного хвоста. Покатился я на бок. Кажется мне, что падает самолет, уцепиться не за что, за собственную шубу ухватился.

Потом мы сели, и начал самолет подпрыгивать на земле. Наконец остановился.

Расстегнули на мне ремни, и вывалился я из кабины, как куль гвоздей.

Встретили нас рабочие-нефтяники и колхозники, целая делегация, подбежали, подхватили, посадили на легковые машины и сразу повезли.

— Давно ждем вас, товарищи, — говорят.

Вдыхаем мы острый сладковато-душный воздух и видим похожие на темные портовые краны высокие вышки. Стоят они и беспрерывно качают нефть. В этих богатейших промыслах нефти было огромное количество.