Читаем Подвиг полностью

Хозяйкe единственной въ Молиньякe гостиницы и затeмъ брату хозяйки, лиловому отъ вина и полнокровiя фермеру, къ которому, въ виду полнаго обнищанiя, ему пришлось черезъ недeлю наняться въ батраки, Мартынъ сказалъ, что - швейцарецъ (это подтверждалъ паспортъ), и далъ понять, что давно шатается по свeту, работая гдe попало. Третiй разъ такимъ образомъ онъ мeнялъ отечество, пытая довeрчивость чужихъ людей и учась жить инкогнито. То, что онъ родомъ изъ далекой сeверной страны, давно прiобрeло оттeнокъ обольстительной тайны. {186} Вольнымъ заморскимъ гостемъ онъ разгуливалъ по басурманскимъ базарамъ, - все было очень занимательно и пестро, но гдe бы онъ ни бывалъ, ничто не могло въ немъ ослабить удивительное ощущенiе избранности. Такихъ словъ, такихъ понятiй и образовъ, какiе создала Россiя, не было въ другихъ странахъ, - и часто онъ доходилъ до косноязычiя, до нервнаго смeха, пытаясь объяснить иноземцу, что такое "оскомина" или "пошлость". Ему льстила влюбленность англичанъ въ Чехова, влюбленность нeмцевъ въ Достоевскаго. Какъ-то въ Кембриджe онъ нашелъ въ номерe мeстнаго журнала шестидесятыхъ годовъ стихотворенiе, хладнокровно подписанное "А. Джемсонъ": "Я иду по дорогe одинъ, мой каменистый путь простирается далеко, тиха ночь и холоденъ камень, и ведется разговоръ между звeздой и звeздой". На него находила поволока странной задумчивости, когда, бывало, доносились изъ пропасти берлинскаго двора звуки переимчивой шарманки, невeдающей, что ея пeсня жалобила томныхъ пьяницъ въ русскихъ кабакахъ. Музыка... Мартыну было жаль, что какой-то стражъ не пускаетъ ему на языкъ звуковъ, живущихъ въ слухe. Все же, когда, повисая на вeтвяхъ провансальскихъ черешенъ, горланили молодые итальянцы-рабочiе, Мартынъ - хрипло и бодро, и феноменально фальшиво затягивалъ что-нибудь свое, и это былъ звукъ той поры, когда на крымскихъ ночныхъ пикникахъ баритонъ Зарянскаго, потопляемый хоромъ, пeлъ о чарочкe, о семиструнной подругe, объ иностранномъ-странномъ-странномъ офицерe.

Глубоко внизу бeжала подъ вeтромъ люцерна, сверху наваливалась жаркая синева, у самой щеки шелестeли {187} листья въ серебристыхъ прожилкахъ, и клеенчатая корзинка, нацeпленная на сукъ, постепенно тяжелeла, наполняясь крупными, глянцевито-черными черешнями, которыя Мартынъ срывалъ за тугiе хвосты. Когда черешни были собраны, поспeло другое, абрикосы, пропитанные солнцемъ, и персики, которые слeдовало нeжно подхватывать ладонью, а то получались на нихъ синяки. Были и еще работы: по поясъ голый, съ уже терракотовой спиной, Мартынъ, въ угоду молодой кукурузe, разрыхлялъ, подкучивалъ землю, выбивалъ угломъ цапки лукавый, упорный пырей, или часами нагибался надъ ростками яблонь и грушъ, щелкалъ секаторомъ, - и какъ же весело было, когда изъ двороваго бассейна проводилась вода къ питомнику, гдe киркой проложенныя борозды соединялись между собой и съ чашками, расцапанными вокругъ деревецъ; блистая на солнцe, растекалась по всему питомнику напущенная вода, пробиралась, какъ живая, вотъ остановилась, вотъ побeжала дальше, словно нащупывая путь, и Мартынъ, изрeдка морщась отъ уколовъ крохотныхъ репейниковъ, чавкалъ по щиколки въ жирной, лиловой грязи, - тутъ втыкалъ съ размаху желeзный щитъ въ видe преграды, тамъ, напротивъ, помогалъ струe пробиться, - и, хлюпая, шелъ къ чашкe вокругъ деревца: чашка наполнялась пузырчатой, коричневой водой, и онъ шарилъ въ ней лопатой, сердобольно размягчая почву, и что-то изумительно легчало, вода просачивалась, благодатно омывала корни. Онъ былъ счастливъ, что умeетъ утолить жажду растенiя, счастливъ, что случай помогъ ему найти трудъ, на которомъ онъ можетъ провeрить и смeтливость свою, и выносливость. Онъ жилъ, вмeстe съ {188} другими рабочими, въ сараe, выпивалъ, какъ они, полтора литра вина въ сутки и находилъ спортивную отраду въ томъ, что отъ нихъ не отличается ничeмъ, - развe только свeтлой бородкой, незамeтно имъ отпущенной.