Я повернул голову и сбоку, футах в четырех, увидел Мэри, сжавшуюся в углу в падавшем сверху тусклом свете. Она незаметно спустилась в подвал. Лицо было залито слезами, глаза обращены на Малькольма. Она вложила мне в руку ту самую трость.

Я услышал, как Малькольм поднял пистолет.

Снова взглянув на Мэри, я увидел в ее глазах искорку надежды.

И заставил себя медленно, мучительно подняться.

Малькольм смотрел на пистолет, проверяя, взведен ли курок.

Я ударил его тростью по затылку. Раздался глухой звук. Он упал как подкошенный, и я ударил его снова, набалдашником по животу. На третий раз он не издал ни звука.

Мэри продолжала плакать в той же позе.

Вдали послышались сирены.

Я опустился на пол. В голове шумело. Казалось, я вот-вот потеряю сознание.

— Дэвид, ты цел? — спросила Мэри, утирая слезы.

Я медленно полез в карман и достал мобильник.

— Прошу тебя… — Я кашлянул, ощущая во рту привкус крови. — Позвони одной женщине. Ее зовут Лиз… Скажи, что я попал в беду.

И впал в забытье.

Глава 51

Самым трудным было возвращение. Когда полиция приехала на ферму, ребят увезли во временное убежище, видимо, полагая, что там их страдания кончатся. Власти вернули похищенные жизни в холодный свет дня.

Но Малькольм и Майкл знали, что это не так.

Большинство ребят слишком сильно зависели от программы и уже не могли жить во внешнем мире, который столь безнадежно их искалечил. «Голгофа» гарантировала, что люди, якобы исправленные, никогда полностью не вернутся. Их лишили индивидуальности. Лишили воспоминаний. Их возвращали в семьи, где они давно считались мертвыми. Все приходилось начинать заново — в доме появлялся чужой.

Алекс был другим, потому что помнил свое прошлое. Он только хотел предать его забвению. В этом и заключалась ирония — ведь жизнь на ферме была посвящена утрате воспоминаний. Он мог бы прожить там до конца дней и ни разу не услышать имя Ала. Но Алекс понимал, какую жертву придется принести — отдаться во власть людям, извратившим цель своей организации, — а он не желал превращаться в подобное существо. Уйдя с фермы, он унес с собой воспоминание, ради уничтожения которого готов был отдать жизнь. И понимал, что как только вынырнет на поверхность, Ал появится снова. И все же принял правильное решение.

Я разговаривал с Мэри недели через две после того, как полиция вывела нас из дома. Когда она позвонила, я еще лежал в послеоперационной палате. Врачи сделали обезболивающий укол, чтобы я не чувствовал, как снимают пленку. В итоге у меня появилось шестьдесят два шва на спине и три на ступне. Врач сказал, что, возможно, в пробитых пальцах ощущение не восстановится.

Пока мы говорили по телефону, Мэри плакала. Она потеряла сына, а теперь еще и мужа, за которым ухаживала несколько лет. Ежедневно сидела рядом, опасаясь, что этот день может стать последним. Я знал, каково это. Деррин навсегда останется частью меня, я видел ее лицо, слышал голос. Для Мэри Малькольм будет лишь отражением, подернутым рябью. Осужденным торговцем наркотиками и похитителем людей, обвиненным в непредумышленном убийстве, человеком, о котором она ничего не знала.

Когда Малькольма уводили полицейские, он выразительно посмотрел на меня: я не стану говорить о женщине, родившей от него ребенка, о Саймоне и прочих погибших, а они с Майклом промолчат о моей роли в смерти Джейсона, Зака, Эндрю, Мызвика и Легиона. Для них этот договор был важнее. У Малькольма запеклось на руках столько крови, что никогда не смыть. Мое молчание и отсутствие сына тоже пойдут ему на пользу — даже если Алекс потерян для него навсегда.

Лиз сидела со мной во время допросов, и в скором времени стало ясно, что полиция не собирается обвинять меня ни в чем. Полицейские видели мои повреждения. Видели, с какими людьми имеют дело. Однако мне было легче лгать детективам, чем ей. Думаю, в глубине души она понимала, что я с ней нечестен, однако ничего не сказала по этому поводу. И поэтому нравилась мне еще больше.

Ферма и пивная «Ангел» по-прежнему принадлежали Малькольму. Документы были оформлены на его имя. Претендовать на них не мог никто. Когда Мэри навестила его в тюрьме, он сказал, что, освободившись, воспользуется деньгами и начнет все заново. После этого она больше к нему не ездила.

Майклу пришлось хуже. Он получил всего два года, потому что заключил сделку с полицией, но у него не было ни денег, ни смысла выходить на свободу. Раньше ему верили люди. Теперь же он стал темой для разговора воскресным утром. Малькольм пошел ко дну и потащил с собой Майкла, и хотя тот выйдет из тюрьмы раньше, возвращаться ему не к чему. Ни работы. Ни дома. Ни жизни.

Месяца через два произошло хорошее событие. С первыми лучами весеннего солнца Мэри позвонили в больницу. Она была в это время на обходе. Сказала звонившему, что он может перезвонить или подождать. Тот решил подождать. Закончив обход, Мэри ответила. Это был Алекс. Он звал ее во Францию на встречу с ним.

Иногда ради добрых дел стоит сражаться.