Читаем Подробности войны полностью

Потом, сорок лет спустя, я случайно узнал, что он живет в Ленинграде, и позвонил ему. Мне ответил тот же властный, красивый и рокочущий голос, который запомнился еще с войны. Я узнал его (я заметил давно, что голос у человека стареет позже, чем его фигура, лицо, глаза и все остальное, что говорит о возрасте). Так вот комдив в присущей ему манере спросил меня:

- Ну, так что же, чертяка, по-прежнему в разведке, опять на переднем крае? Слышал о тебе, слышал.

- Так слышать-то нечего. Живу и работаю потихоньку.

- Ладно прибедняться. Приезжай в Питер. Хоть погляжу на тебя. Отчаянный был парень.

Еще несколько раз созванивались, и каждый раз он спрашивал:

- Ну, так когда же в гости ждать? Я бы приехал сам, да не могу. Сердечко не тянет.

Чтобы он не обижался на мою занятость, я обещал:

- Вот уйду на пенсию, тогда сразу же к вам прикачу.

Уйдя в отставку, я решил съездить. Правда, жена отговаривала:

- Не езди. Не вороши старое. Эта встреча не принесет тебе радости.

- Да почему не скатать? Такого человека да не повидать?

Но логика жены была, как всегда, убийственной:

- Ты знал его молодым, а сам был еще мальчиком. Ну, что, увидишь больного старика, склеротика. Только переживать будешь. К чему тебе это? Мы вот встречались с одноклассницами в прошлом году. Всем за шестьдесят перевалило. Ну, какое удовольствие: собрались старухи, разговоры о болезнях да о внуках...

Но желание повидать комдива не давало покоя. Я его обожал. Может, потому, действительно, что был молод и легко поддавался этому чувству.

И я решился. Взял билет. Будь что будет, как говорят. Сердце просит, ничего не поделаешь, от себя не уйдешь.

Виктор Антонович, так зовут моего бывшего комдива, когда я ему сообщил о приезде, попросил меня:

- Ты, чертяка, приезжай в форме, хоть я порадуюсь.

Я надел генеральскую форму: черные шевровые ботинки, брюки цвета морской волны с красными лампасами (когда-то они были только у общевойсковых генералов, а теперь у всех, что нас, пехотных, немало огорчило), серый выходной китель с планками (двадцать пять штук в семь рядов), фуражку под цвет брюк с кокардой и красным околышем и многочисленным золотым шитьем канителью.

В вагоне я вскоре уснул (я вообще привык спать в поезде). Но проснулся ни свет ни заря. Боялся проехать знакомые места - хотелось хоть под конец жизни посмотреть, где же проходила моя фронтовая молодость.

Я тихонько поднялся, оделся, опасаясь разбудить спящего соседа, и вышел в коридор. За окном проплывали перелески, болотца, пригорки. По таким, а может статься, по этим самым болотам мы ходили в атаку, такие пригорки брали, как правило, большой кровью.

Мелькали огни скучных пустынных станций, и снова тянулись леса и болота, бесконечные и тоскливые. Что-то подкатывало к горлу, подступало к сердцу. Было грустно, печально и одиноко. Не с кем поделиться тем, что я переживал и о чем думал, - если бы было с кем поговорить, может, стало бы легче.

Я вошел в купе, снял китель и ботинки и так, с горя, в рубашке и брюках, улегся на полку, надеясь уснуть. Но успокоиться долго не мог, и мелькнула мысль: зачем я поехал, к чему было мне травить душу? Почему-то стало страшно: я увижу старого комдива, немощного и болтливого, и потом воспоминания о нем сегодняшнем испортят мне отрадные картины прошлого, которые столько лет были великим утешением в трудной, сотканной из забот и усилий суматошной жизни. Зачем мне ворошить старое? - возникал вопрос. Почему я не послушался своей мудрой жены?

Но где-то ближе к концу пути я уснул и поднялся, когда проводница резко открыла дверь и громко объявила:

- Ленинград!

Я неохотно, зябко поеживаясь, вышел из вагона и увидел, как сквозь толпу продираются генерал и женщина. Я догадался, что это Вержбицкий с женой. Что делает с человеком время! Огромный широкоплечий атлет превратился в невысокого, как я, пожилого человека. На нем была парадная форма. Вся грудь закрыта орденами и медалями. Галина Анатольевна (я из телефонных разговоров знал, что так зовут жену комдива) казалась моложе и крепче его.

Я подошел к ним. Поцеловал руку даме. Мне было жалко Виктора Антоновича до слез, а он, вытащив платок из кармана и вытирая им глаза, говорил жене с восторгом:

- Ну, что, говорил я тебе, каков чертяка! Каков сибиряк, ты только погляди!

Снова обнимал и целовал меня и плакал. Огромной рыжей бороды не было, отчего лицо казалось небольшим,, только редкие седые усы, которые браво гляделись, все-таки чем-то напоминали того, молодого, комдива.

Когда мы сели в машину и водитель, войдя в раж, понес, обходя других, то и дело покрякивая сигналом, Виктор Антонович бросил ему:

- Ты, чертяка, куда так гонишь?!

- Привычка, товарищ генерал, - ответил тот.

- Ты посмотри, дикое стадо какое, только не бодаете друг друга.

Таксист застеснялся, и я вспомнил:

- А вы, Виктор Антонович, тоже любили лихо ездить.

Он только по усам провел, довольный, и искоса поглядел на жену.

- Помните, вы подскакали к нам первый раз. Степан Егорович для встречи на капустном поле нас построил.

- Хороший был командир полка. Добрый и бесхитростный, - заметил Вержбицкий.