Читаем Подарки фей полностью

– Прекраснее не бывало в Англии. Торриджано собрал мастеров отовсюду – из Англии, Франции, Италии, Нидерландов, – ему было все равно откуда, лишь бы знали свое дело, а уж гонял он их – как свиней гоняют на ярмарке в Брайтлинге. Он всех обзывал свиньями. Мы терпели только потому, что мастер он был первоклассный. Если ему что не понравится – сам своими лапищами выдерет негодную работу, швырнет вам под ноги и завопит: «Ах ты, английская свинья! Гляди-ка сюда! Отвечай, что это такое? Ну-ка выйдем со мной во двор! Я тебе покажу искусство резьбы! Я тебя так раззолочу!» Но когда гнев его улетучивался, он мог обнять бедолагу за плечи и растолковать ему что к чему – а наставления его бывали дороже золота. Вот бы вы порадовались, мистер Спрингетт, если бы увидали, как мы – две сотни каменщиков, кузнецов, ювелиров, резчиков, позолотчиков и так далее – трудимся, как Божьи пчелки, а этот бешеный итальянец носится между нами, как шершень, по всей часовне. Вот бы вы порадовались, право слово!

– Я вам верю, – отвечал мистер Спрингетт. – Помню, как в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом прокладывали железную дорогу в Гастингс. Две тысячи землекопов работали на стройке – молодых, сильных парней, – и среди них я. Эх! Давно это было! Но простите, сэр, ваш враг – он работал вместе с вами?

– Бенедетто? А как же! Ходил за мной по пятам, как влюбленный. Он расписывал потолок в часовне, раскачиваясь в люльке наверху. Торриджа-но взял с нас обещание заключить перемирие до конца работы. Мы были опытными мастерами, и он нуждался в нас обоих. И все-таки я каждый раз тщательно проверял свои веревки и узлы, прежде чем подняться наверх. Мы работали неподалеку друг от друга. Ожидая, пока засохнет его штукатурка, Бенедетто вынимал из кармана нож и точил его о каблук – вжик-вжик-вжик! Я слышал это, вися на веревке под какой-нибудь каменной капителью, и мы с ним обменивались понимающим взглядом – почти как друзья. Он был искусным мастером, этот Бенедетто, но злоба испортила ему глаз и руку. Помню тот день, когда я закончил гипсовые модели для бронзовых святых, что должны были встать вокруг гробницы. Торриджано обнял меня посередине часовни и пригласил отужинать вместе. У выхода я встретил Бенедетто. Слюна текла у него изо рта, как у бешеного пса.

– Это он себя распалял? – спросил мистер Спрингетт. – Хотел поквитаться в ту же ночь?

– Да нет. В то время он держал слово, данное Торриджано. Мне было жаль его, ей-ей! Но расскажу теперь о собственной дурости. Я никогда не ставил себя слишком низко, а после того, как Торрисани обнял меня перед всеми, я просто… – Гэл рассмеялся. – Просто возгордился, как петух.

– Я тоже был когда-то молод, – сказал мистер Спрингетт.

– Тогда вы понимаете, мистер Спрингетт, что когда пьешь, играешь в кости, наряжаешься и водишь компанию с людьми повыше себя, это непременно пойдет в ущерб работе.

– Я никогда не уважал щегольство и наряды, но – вы правы, мистер Гэл! Худшие свои ошибки я совершал в понедельник утром, – отвечал старик. – Каждый из нас бывал дураком на свой лад. Э-э, мастер Дан, возьмите маленькую стамеску, у вас сейчас корма треснет. Разве не видите, как идут волокна?

– Ну, обо всех моих дуростях долго рассказывать, – продолжал Гэл. – Но был один человек, по имени Бригандин – Боб Бригандин – королевский секретарь по делам флота, маленький, юркий, ловкий человечек с чисто женским умением уговорить, уломать, втереться в душу. Он и уговорил меня сделать рисунок для золоченой резьбы на носу одного из кораблей его величества – это был новый корабль, и назывался он «Государь».

– Военный корабль? – спросил Дан.

– В общем, да. Но одна женщина, по имени Екатерина Кастильская, пожелала, чтобы король предоставил ей этот корабль для увеселительных прогулок. Я этого тогда не знал, но она велела Бобу добыть проект резьбы и доставить его королю. Я сделал рисунок за час, после ужина, одним наскоком – играющие дельфины, Нептун, правящий морскими рыбьехвостыми конями, а сверху Арион, играющий на арфе. Вся картина должна была быть двадцати трех футов в длину и примерно девяти в ширину – раскрашенная и позолоченная.

– Прекрасная, я думаю, была картина, – сказал мистер Спрингетт.

– В том-то и дело, что нет! Плохая была картина, хуже некуда. Но я, в своей гордыне, не утерпел и показал ее Торриджано. Он широко расставил ноги и воззрился на мой рисунок, посвистывая, как флюгер в ненастную погоду. Тут же рядом маячил и Бенедетто: он, как я уже сказал, всегда кружил где-то неподалеку.

«Ну и пакость, – произнес наконец мастер. – Свинская пакость. Сделаешь еще что-нибудь в этом духе – выгоню тебя отсюда к чертовой бабушке».

Бенедетто облизнулся, точь-в-точь как кот.

«Неужели так плохо, маэстро? – спросил он. – Ах, какая жалость!»

«Да, – сказал Торриджано. – Даже ты не смог бы сделать хуже. Так и быть, объясню».