Читаем Под звездами полностью

— Да, решили ликвидировать эту ахиллесову пяту нашей позиции! — пояснил Шпагин. — Заняли ночью, а потом Арефьев туда первую роту передвинул — крепко держим! Сразу не догадались выдвинуть траншею вперед теперь вот учимся. И дорогу освободили, раненых можно вывезти!

— А что же ничего не говорит наш начальник медицинской службы? — спросил Скиба Машу.

— Отправлять... отправлять обязательно... раз дорога свободна...

— Да, Коля, отправьте меня поскорее, — хмуро сказал Гриднев, — чего мне валяться тут, вам мешать. Инвалидам место в инвалидной команде.

«В чем дело? — удивился Шпагин. — Чего они так торопятся?..»

Разбуженные шумом, проснулись Ахутин и Семичев. Скиба стал расспрашивать их, как они себя чувствуют.

— Ничего, товарищ замполит, — отвечал Семичев, — только шум в голове сильный да лежать неохота...

— Лежи, лежи, отдыхай... Солдату надо иногда отдохнуть... — И Скиба ласково потрепал новенького по руке.

Ахутин отвечал с грустной улыбкой, словно оправдываясь в чем-то:

— Вот, доехал на одном колесе... в гараж... теперь на капитальный ремонт становиться приходится!

— Тебе оправдываться не надо, Ахутин! За твою рану враг дорого заплатил!

Помолчав, Ахутин добавил с той же виноватой улыбкой:

— Я вот лежу и мечтаю, товарищ лейтенант. Вправду говорят: нет худа без добра... Не думал, не гадал, а верно, придется дома побывать: после госпиталя отпускают домой на побывку... А местность нашу освободили, и от своих уже письмо я получил...

Шпагин позвонил Арефьеву и попросил прислать сани.

— Да соломки побольше прикажите набрать! — крикнул он ему напоследок и положил трубку.

Отъезд раненых был решен, и в землянке наступило молчание. Трое уходили из роты надолго, может быть, навсегда. Рота была для них и боевым товариществом, и домом, и семьей, с нею были связаны все их радости и печали, и всем стало грустно, как бывает перед расставанием с близким человеком, когда неизвестно, скоро ли снова придется встретиться — да и придется ли? Хотелось сказать друг другу много дружеских слов, но люди в землянке привыкли говорить о своих чувствах сдержанно

Балуев стал собирать вещи Гриднева. Их было немного: шерстяная гимнастерка и бриджи, которые надевались лишь в торжественных случаях, кирзовые сапоги, пара белья, несколько книг, подобранных на фронтовых дорогах, и еще кое-какие мелочи — все это уместилось в плоском железном ящике из-под мин. В вещевые мешки Балуев уложил Гридневу и солдатам продукты, Шпагин и Скиба потихоньку от них сунули туда же все свои запасы из дополнительного пайка.

На прощание выпили за здоровье уезжающих и за скорую встречу. Но проводы получились грустные. Маша сидела молча, опустив глава, и ни к чему не притрагивалась. Андрей тоже был расстроен, нервничал. Они не смотрели друг на друга.

Чем меньше друзей остается у Шпагина, тем дороже они становятся.

— Андрей, ты знаешь: я жду тебя... мы все ждем тебя.

Гриднев молча пожал руку Шпагину.

— Пиши почаще! Маше-то небось будешь писать каждый день!

— Да-а... — словно нехотя, отозвался Андрей и сразу же заговорил о другом: — Мне-то не о чем будет писать, вот вы пишите подробнее обо всем. Завидую вам: вперед пойдете!

— А мне-то как обидно, товарищ лейтенант, — вздохнул Семичев, — что в первом же бою меня ранило. Сколько времени ждал, готовился к этому дню —и ни одного немца убить не пришлось! И войны-то не увидел по-настоящему: все побежали вперед — и я побежал, все стрелять начали — и я стал стрелять. Слышу, говорят: немецкую траншею взяли, а я и не заметил, как мы ее взяли. Тут меня и ранило Неужто это и есть вся война?..

Все засмеялись над огорчением Семичева.

Ахутин, узнав у Шпагина, что тот еще не назначил вместо него командира отделения, стал горячо убеждать его:

— Назначьте Чуприну, вполне справится, смелый солдат! И передайте моим ребятам: вылечусь — обязательно в свою роту вернусь! Только где искать вас, наверное, уже в Германии будете!

Надевая шапку, Ахутин спохватился, достал из нее письмо и попросил Скибу отправить его. Конверт, склеенный из плотного листа оберточной бумаги и надписанный крупными буквами, был очень толст и тяжел.

— Что у тебя тут? — удивился Скиба, подбрасывая конверт на ладони.

— Сахар, товарищ лейтенант, — засмеялся Ахутин, — сахар-песок! Пусть там ребятишки сладкого чаю попьют, нам сахару много дают!

Скиба прочел на конверте: «Цензура! Не рвать — здесь сахар!» — и тоже улыбнулся: он вспомнил, что солдаты посылают домой в письмах сахар, а им оттуда также в конвертах шлют махорку. Это был своеобразный нелегальный обмен посылками с молчаливого согласия цензуры.