Отлучиться с передовой могли немногие: тут были Скиба, Пылаев, Ромадин и несколько солдат, рывших могилу. Пылаев стоял один, в стороне, на лице его застыло выражение недоумения и растерянности. На душе у него было тоскливо, одиноко. Перед подвигом и гибелью Подовинникова его гордость за сегодняшнее поведение в бою казалась сейчас наивной, неуместной, мальчишеской. Он подошел к Шпагину и тихо сказал:

— Ах, как жаль его, как жаль...

Шпагин медленно перевел глаза на скорбное лицо Пылаева, губы его дрогнули, но он ничего не ответил.

Когда могила была готова, Скиба снял шапку и затуманенными глазами медленно оглядел товарищей по роте, стоявших тесным кругом, словно ища в них поддержку и сочувствие. Все обнажили головы.

— Товарищи! — глухо произнес Скиба. — Сегодня... за свободу нашей Родины... отдали свои жизни... наши боевые соратники...

Скиба говорил негромко и медленно, очень медленно: обида за гибель хороших, дорогих ему людей душила его; она рождала горячие, трепетные, орошенные слезами слова, и многие из тех, что стояли вокруг него, заплакали, заплакали скупыми и трудными солдатскими слезами.

По команде Шнагииа солдаты вскинули автоматы и дали нестройный короткий залп. Выстрелы сухо и отрывисто прозвучали в морозном воздухе. Убитых уложила в могилу — она была неглубокой, не глубже метра. Когда стали засыпать ее, каждый бросил по горсти желтой глины, смешанной со снегом.

Ромадин, украдкой отирая слезы, прибил к стволу березы небольшую строганую дощечку, и Скиба стал писать на ней чернильным карандашом прямыми печатными буквами:

Поли смертью храбрых в боях за Родпву под дер. Вязники 25 ноября 1942 г. лейтенант П. Ф. ПОДОВИННИКОВ 1909 г. рождения.

Написав фамилии всех похороненных, Скиба подумал немного и дописал внизу покрупнее:

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ!

В это время прибежал взволнованный и запыхавшийся Аспанов и повесил на дощечку венок из темной еловой хвои, перевитой красными лентами. Это было так хорошо и кстати, что растрогало всех.

Лиловые сумерки все плотнее окутывали окружающее, снег пошел сильнее, в воздухе густо закружились крупные хлопья, засыпая белым пухом догорающие развалины деревни, поле сражения, маленький холмик желтой глины и одинокую березу, распростершую над могилой свои израненные ветви.

ГЛАВА VIII. ВЯЗНИКИ

Когда Шпагин возвратился в избу, там уже было полно людей — своих и чужих. Все они шумели, кричали, двигались, и от этого в избе стоял ровный хаотический гул. В серых пластах табачного дыма, медленно плавающих в спертом воздухе, мутным пятном светила дымящая коптилка.

Шпагин огляделся. У окна Ваня Ивлев кричал что-то в телефонную трубку. Болдырев громко разговаривал с солдатами, получавшими продукты. Напротив пылающей печи Балуев колол дрова, громко гахая при каждом взмахе топора. Двое связных с красными довольными лицами грелись у теплой стены, похлопывая ее негнущимися руками. Около стола, поближе к коптилке, сидел на полу ротный писарь Лушин, привалив к стене длинное, нескладное тело и подтянув к подбородку худые ноги в больших подшитых валенках. Не обращая внимания на шум, стоящий в избе, он старательно писал что-то на раскрытой синей папке с тесемками, лежавшей у него на коленях; перо он макал в плоский пузырек с чернилами, стоявший рядом на полу. На остром носу Лушина поблескивали очки с круглыми, сильно увеличивающими стеклами в металлической оправе. Остальные люди были незнакомы Шпагину, они сидели и лежали по всей избе на кучах соломы, раскиданных по полу. Одни спали, другие ели, третьи вели разговор. За столом ужинали два офицера в черных танкистских куртках и о чем-то громко спорили.

В углу белобрысый губастый радист, сильно шепелявя, кричал в микрофон:

— «Дон», я «Дешна»! Как шлышно? Прием!

Серый котенок, уже освоившись с новой обстановкой, расхаживал по избе, торчком подняв свой тонкий острый хвостик, и терся головой о ноги солдат.

«Не то ярмарка, не то цыганский табор», — подумал Шпагин.

Увидев Шпагина, танкисты закричали:

— А, комроты! Ты уж извини, что мы расположились у тебя явочным порядком, — во всей деревне сарая целого не осталось! А здесь даже печка цела! Присаживайся к нам, погрейся с холода!

Шпагин угрюмо отказался: у него из головы не шел Подовинников, и эти двое молодых шумных танкистов вызывали в нем сейчас неприязненное чувство.

Он сдвинул в сторону консервные банки и кружки танкистов, попросил Лушина подготовить строевую записку а стал составлять донесение в батальон.

Лушин — из Московского ополчения, бывший преподаватель математики отличался чрезвычайной добросовестностью и старательностью, доходившими до педантизма. Из-за этого у него были постоянные стычки с Болдыревым, который на отчетность смотрел, как на ненужную и стесняющую формальность.

После боя Лушин обошел все взводы и положил перед Шпагиным тетрадный листок, ровно исписанный тонким, угловатым почерком. Наклонившись к Шпагину, он сказал тихо и доверительно, словно сообщая ему важную тайну:

— Каких свавных ребят потеряли сегодня!

Он нетвердо произносил «л», и у него получилось вместо «славных» — «свавных».