Читаем Под солнцем Севера полностью

Плоская вершила Ячатки оказалась своеобразной тундрой. Каменисто-глинистая почва растрескалась, и ее отдельные слабые выпуклины, словно медальоны, обнажились. Они находились как бы в рамке из полосок куропаточьей травы, арктического проломника и ожики снеговой, соссюреи Тилезия, осоки желтоцветковой и седого мха — ракомитрия, приютившихся в ложбинках морозных трещин. — Щебенку выпуклин, будто веснушками, густо усеял своими зернами накипной лишайник-ризокарпон. Темные, полу-приподнятые корочки гирофоры и черный и охристый войлок алектории придавали облыселой вершине угрюмость. Это мрачноватое впечатление не могли рассеять ни желтоватые слоевища снежной цетрарии, ни белесоватые, плотно прижатые к земле, искривленные прутики другого лишайника — тамнолии.

Цетрария снежная

Пестрели белесоватые тамнолии

Над тундрой деловито летали стайки пуночек. Взрослые птицы вырастили птенцов, перелиняли, потеряв свое нарядное весеннее оперение, и казались более молчаливыми. Стайка этих птах опустилась на луговину, торопливо обшарила ее, выискивая корм, и вот уже беспокойно поднялась в воздух. Начинались предотлетные кочевки тундровых птиц.

Тундра теряла свою привлекательность. Травы желтели. Лето угасало, оставляя у человека грустное впечатление. Правда, растения-многолетники не исчезали, они лишь погружались в осеннюю дремоту— предвестницу длительного зимнего покоя.

Море по-прежнему волновалось. Пока мы с Коравги, готовясь к завтрашнему отплытию, поправляли мачту для паруса, ветер утих, но волны еще накатывались одна на другую.

Ночью море успокоилось.

Рано утром мы отчалили и, продвигаясь к оконечности мыса Медвежьего (по-местному — Камень) проплыли километров около десяти, как вдруг ветер посвежел, и парус залихорадило. Наше положение ухудшилось, когда мы поравнялись с оконечностью мыса: северный ветер крепчал. Теперь, огибая тупой мыс, нам пришлось плыть вдоль нарастающих волн, ударявших в правый борт лодки. Решили все же продвигаться вперед. Вдруг волна перекатилась через корму, и лодка, оказавшись как бы вздыбленной, сильно хлопнула по воде своей носовой частью. Одновременно нас подхватил встречный напор воды: это воды Колымы, вливаясь в море, направлялись на восток, образуя постоянное течение.

Мы изо всех сил налегли на весла, но продвигались на запад крайне медленно. Часто наши усилия уходили на преодоление течения и ветра и мы, быстро работая веслами, все же оставались на месте. Едва замедлялась гребля, как поток воды тянул нас обратно. Именно в таких местах море нередко бывает даже более бурным, а штормовая волна опаснее, чем в отдалении от берега. Иногда наше суденышко скрывалось между волнами.

Бушующее море каждый миг менялось: оно пенилось, вздымалось, неуклюже ворочалось.

Мы все еще находились у крутых обрывов утеса. Ветер прижимал нас к отвесной каменной стене, уходящей в глубь моря.

— Проходим опасное место, — сказал Коравги.

Плавание у Камня даже на больших шлюпках нередко сопряжено с риском: тут негде укрыться от волн, нет ни бухты, ни хотя бы узкой полоски галечника. В нашу лодку натекло много воды, вычерпывать ее непрерывно не удавалось. Мы работали веслами и рулем, от усиленной гребли ладони наших рук горели.

Спасла нас очередная перемена направления ветра. Парус надуло, и после трехчасовой борьбы со стихией лодку потащило вперед.

День склонялся к вечеру, когда на высокой скале мыса Медвежьего мы увидели огни маяка и, обогнув обрывистый выступ с запада, повернули на юг. Только теперь появилась возможность начать отливку набежавшей в лодку воды. Под шум прибоя причалили, наконец, к берегу, близ устья тундровой реки Медвежьей.

Ночью, сквозь сон, мы слышали, как где-то невдалеке лаяли песцы.

Утро порадовало ярким солнцем. Веял слабый южный ветерок. Дальние вершины гор за ночь побелели. По трещинам скал и каменным карнизам различались в бинокль светлые прожилки выпавшего снега. Выше эти прожилки сливались.

В горах зима начинается сверху. Иногда даже среди лета, в заморозки, видишь, как притаилась она по впадинам на гребне Северо-Анюйского хребта. То отступая в солнечные дни, то снова сползая книзу в ненастье, она наконец покрывает сплошной белой скатертью и гребень хребта, и его переходящие в равнинную тундру подножия.

Свежую порошу на Северо-Анюйском хребте мы встретили спокойно. Растительность, покрывающая его склоны и вершины, нам знакома, а готовые гербарии горных и других растений, как своеобразные натурные документы, надежно хранились в брезентовых вьюках в палатке. За сохранностью этих документов мы постоянно следили. Не намокли они даже вчера, хотя мы сами были мокры до нитки и дрожали от холода.

Частично побуревшие травы окружавшей нас тундровой равнины оставались доступными для изучения. Многое и о них мы также успели узнать. Покрытая кочками тундра еще кое-где белела шапочками пушицы, которые сползали хлопьями со стеблей и, подхваченные ветром, улетали, цепляясь за ветки кустарников.